Чтение онлайн

Простояв с минуту, младший лейтенант освободил себя от петли, буркнул Николаю, что ненадолго отлучится и вернулся на другую сторону обочины. Отыскать похожую табличку не составило труда. Они стояли через каждые сто шагов, причём в сторону Шаталова уже тянули колючую проволоку и возле дороги лежали приготовленные колышки. Скорее всего, демонстрация предупредительных надписей была рассчитана на запугивание местных жителей, случайных путников и партизан, но полностью исключить отсутствие мин было нельзя. Ведь в паре километрах крупный военный объект, да и шталаг на несколько тысяч человек. А если так, то Василию просто повезло, так как сам того не зная, он прошёл между незаконченными рядами "колючки" и не подорвался. Хотя, какой там повезло. Пройти по минному полю, и живым остаться - сродни, как в рубашке родиться. Знать не дремал ангел-хранитель, поглядывал из небесной канцелярии. Но было в этой доли везения и нечто человеческое, а именно расчётливость и бережливость немецких минёров. Задействовали бы они натяжной взрыватель, лежал бы сейчас младший лейтенант на поле. Убежать от "шпрингмины", снискавшей славу, как одной из самой эффективной мины, практически невозможно. Выскакивает эта "зараза" из земли на высоту полутора метров и взрывается, неся смерть и увечья вокруг, а человеку её зацепившему, одного из трёхсот шестидесяти пяти металлических шариков будет достаточно. Видать, экономия супостата и подвела; мины в земле, следовательно, для лыжника опасности не представляют. Слишком малое он оказывает давление на снег. А дабы не изводить нервную систему, первые десять метров от дороги можно и лыжной палкой перед собой потыкать. Решив для себя идти дальше по выбранному маршруту, Лопухин вернулся к раненому. Николай был в сознании и попросил пить. Василий достал термос, напоил, сунул в рот таблетку глюкозы, спросил, есть ли в чём надобность и, перевернув набок спальный мешок, подсобил. Как только с надобностями было покончено, перехватив лыжную палку у кольца, и открутил наконечник. В руке оказался примитивный щуп. Светя фонариком и тыкая перед собой палкой, буквально перфорируя будущую лыжню, Лопухин преодолел около пятнадцати метров и по своим следам вернулся назад, за Николаем. Перетащив его где-то до середины, проложенной по минному полю дорожке, он замер, с большака послышался шум мотора. Грузовик с характерной молнией на решётке радиатора и красными крестами на фоне белых кругов, ехал медленно, освещая тусклым светом одной фары падающий большими хлопьями снег. Поравнявшись с залёгшими на снегу, "Опель" начал притормаживать, нырнул передним колесом в выбоину, прибавил оборотов и поехал дальше, к Починкам. Василий выдохнул с облегчением, поставил оружие на предохранитель и стал приподниматься с лыж, на которых лежал.

– Знать наделал Савченков дел, раз немчура своих раненых по ночам возить стала. Не иначе, кого-то важного подстрелили, - сказал Лопухин, обращаясь к раненому.

– То наша работа, - чуть слышно ответил Николай.

– То есть?

– Да то и есть. Постреляли мы лётчиков или кто там, в казарме был.

– Каким образом?

– Секрет то, младший лейтенант. Я тебе и так лишнего сболтнул, оттого, что ты мне наган оставил. Знать, доверяешь. Слушай, а как ты в лесочке оказался?

– Думаешь, только у тебя секреты есть? Ну всё, харе трепаться.

Полтора километра до разделяющей поля лесополосы, таща за собой раненого, лежащего в спальном мешке, Лопухин преодолевал час. Там впервые за весь вечер он съел горячую пищу: подогретую на спиртовке банку каши с мясом. Таблетка с сухим спиртом никак не хотела загораться. Прикреплённый сбоку зажигательный состав - прогорел без толку, и пришлось воспользоваться сложенными головка к головке по пять штук вместе спичками. Половина банки досталась раненому, но того, после пары ложек потянуло в сон, сказывалось действие укола. Отдохнув, по времени, за сколько можно успеть выкурить сигарету, младший лейтенант вновь взялся за поклажу. Казавшаяся такой безупречной, идея отказаться от самодельной волокуши из еловых лап, положившись на гладкую поверхность материала спальника, всё больше, с каждым шагом переставала быть такой. Снег усиливался, спина взмокла, хотелось идти с расстегнутым полушубком, но буквально через минуту грудь начинала стыть. Всё чаще из горла вырывался неприятный влажный кашель, через нос стало трудно дышать. Василий чувствовал, что начинает заболевать, а поле всё не кончалось и обозначенного на карте спасительного леса, где можно было укрыться от пронизывающего ветра, не было. Сто шагов - остановка. Ещё сто - пятиминутный отдых с попыткой рассмотреть округу в бинокль. Своё местоположение младший лейтенант представлял только приблизительно, где-то между Даньково и Кисилёвкой. Более точно он определить не мог. Когда на часах было четверть третьего, они уткнулись в лесной массив. Если бы у него была возможность посмотреть на него не просто окрест, а сверху, то он увидел бы, что лес раскинул свои владения на несколько квадратных километров, как спрут. Эта схожесть с морским моллюском ещё больше подчёркивалась по краям. Неглубокими, не больше получеловеческого роста, но продолжительными и извивающимися, словно щупальца овражками, только вместо присосок в них росли осины. Отсюда начинался один из притоков Хмары, и ручейков с криницами здесь без счёта. Поднатужившись, Лопухин дотащил раненого до плотно растущих, вытянутых в небо, как копья некой лесной рати, стволами деревьев, окружённых сиротливо прижившихся рядом трёхгодовалыми ёлками. Стянул рукавицу, обслюнявив палец, определил направление ветра, утоптал площадку, снял лыжи и воткнул палки глубоко в снег. В этом месте можно было стать на ночёвку. Оно мало чем отличалось от других крохотных полянок: разве что, сломанной то ли шальным снарядом, то ли бомбой, и склонившейся к самой земле, державшейся на нескольких волокнах и лишённой коры осиной, да обилием хвороста. Расчехлив топорик, минут через десять, подсвечивая фонариком, Вася наудачу отыскал и срубил два сухих деревца, изготовив из них несколько жердей. Одну, двухметровую, просунул в темляки палок, из четырёх сложил подобие каркаса кровати, а остальные прислонил под углом к первой, образуя скелет навеса. Ещё полчаса часа ушло на сбор хвороста, разжигание костра и приготовления ложа. Перетащив туда Николая, он подбросил остатки дров в небольшой костёрчик и уже при его свете закончил делать навес, повесив полиэтиленовую плёнку, закрепив её прищепками и прижав лапником. Теперь они были защищены от ветра. После этого он достал из кармашка рюкзака струнную пилу, и с её помощью, примерившись на глазок, распилил поваленную, осину пополам, подтащив брёвна к навесу. Кое-как, конечно, не так ловко, как учил Савелий Силантьевич, а гораздо медленнее и неуклюже стесал с более толстого ствола несколько сантиметров древесины и соорудил возле лежбища что-то похожее на нодью. Угли маленького костра пошли на её розжиг. Перед сном, Василий проверил раненого. Тут и без градусника было понятно, что у Николая поднялась температура. Размотав бинты с его ног, он выдавил из тюбика противовоспалительную мазь, обмазал края пулевых отверстий, которые вновь стали кровоточить и наложил повязки. Самое интересно, что пока он оборудовал место для ночлега, и лечил Николая, у него самого, начинавшая подступать простуда куда-то ушла, да и дышать стало легче. Тем не менее, больше для профилактики и самоуспокоения, всё же размешав в стакане порошок с аспирином, проглотил несколько глотков и напоил раненого. Привкус лимона в напитке чуток взбодрил и, проследив, как товарищ задремал, младший лейтенант отошёл в сторонку от костра. Он возвращался не по заданному маршруту, к тому же не один. Такой случай не обговаривался и Лопухин своим долгом считал сначала доложить, перед тем, как приводить незнакомого человека на место их постоянной дислокации. Достав из кармана на груди, поддетой под полушубком разгрузки, наушник; Василий закрепил его на ухо, щёлкнул регулятором, постучав по микрофону сначала пальцем, а затем произнёс несколько слов, сообщая свой позывной. В наушнике, кроме шума ничего не менялось. Повторив алгоритм через несколько минут, он выключил прибор, произнеся со злостью: "Стоит тысячи, а толку никакого". Попытка связаться с усадьбой по "карманной" рации ни к чему не привела. Либо она была слишком далеко, либо требовалось разворачивать выносную антенну, забрасывая её на дерево. Это было отложено на утро. Вскоре, поворочавшись, подставляя, как казалось замёрзшие участки тела под тепло от тлеющих брёвен, прижавшись одним боком к спальному мешку, Лопухин уснул.

Привыкший вставать в шесть утра, в этот раз он проснулся в начале девятого. Сказались ночные прогулки. За ночь, непогода завалила наружную сторону навеса на половину высоты снегом, и не думала успокаиваться. Верхушки деревьев буквально дрожали от порывистого ветра, зато под самим навесом было тепло. Тлеющие брёвна великолепно справились с обогревом. Единожды Василий притрушивал их снегом, дабы успокоить разгоревшийся огонь. Размяв затёкшую спину, он допил остаток кофе из термоса, поставил котелок на угли и стал растапливать в нём снег. Кипящую воду он залил в термос, добавив в него заварку из пакета. Снова повторение процедуры с котелком. Пока шёл процесс, он умылся, сходил куда надо. Когда кипяток был готов, место котелка заняла консервная банка, а потом, согретая тушёнка с кашей смешалась с водой, и получился суп. Сотворив из пустой жестяной банки что-то похожее на миску, Вася перелил часть супа туда, покрошил сухарь и стал есть. Будить Николая не пришлось, он сам проснулся, на запах. Покряхтел для порядка и попытался выбраться из спального мешка. Частично это удалось ему сделать, а в остальном помог товарищ. Вот тут и обнаружилась беда. Ночью, после приёма аспирина, Николай пропотел так, как и в бане не у каждого получится. Бельё можно было выжимать. Рассчитанный на суровые морозы спальник, ватник, свитер из верблюжьей шерсти, даже холщовый маскхалат, все потихоньку внесли свою лепту. Пришлось раздевать раненого и организовывать срочную просушку. Благо, особо мудрить не пришлось. Сделанные из веток рогульки заняли место у нодьи, и растянутые на них рубаха с кальсонами стали парить. В смысле отдавать излишнюю влагу с присущим запахом, а не летать. Так и прошёл завтрак у Николая, на фоне своего белья. Но как говориться: своё не пахнет. Так что супчик довольно быстро подошёл к концу и перед строгим взором младшего лейтенанта предстал хоть и болезненного вида, но сытый боец. Осмотрев ранения, Василий приободрил известными словами о свадьбе и заживлении, а сам немного испугался. Сейчас, при дневном свете, сочившийся гной и багрово-фиолетовые пятна вокруг пулевых отверстий наводили на неприятные воспоминания. Когда он был в лагере, ни один красноармеец, имевший похожее ранение не выжил. Антисанитария, отсутствие медикаментов и помощи приводили к гангрене. А ведь в Прилепово даже фельдшера нет, не то, что хирурга. Ребятам, попавшим под осколки гранаты, тогда просто повезло. Успели, и довезти, и врача отыскали, и самолёт вовремя прилетел. Повезёт ли так Николаю, ещё вопрос. Размышляя над этим, Василий вспомнил, что надо попробовать выйти на связь. Днём и сигнал лучше и холм повыше найти проще.

– Болят ноги?
– спросил Василий, заканчивая бинтовать.

– Не то слово, - Николай сплюнул кровавой слюной, - в следующий раз палку в зубы. Левая так вообще, хоть застрелись.

– Я тебе ещё один укол сделаю, последний. Больше у меня в аптечке нет. Одни порошки остались, но они так, если зуб заболит.

– Тогда не надо укол. Я этих уколов с детства боюсь. Давай порошки. Высыпав лекарство прямо в рот, Николай зачерпнул горсть снега и вытер им лицо.

– Ты пока исподнее сохнет, отдыхай. А я пройдусь, посмотрю, - сказал Лопухин, беря лыжи и рюкзак.

Выбрав место для антенны, Василий размотал провод, привязал к концу деревяшку и с третий попытки забросил грузик на ветку. Предыдущая попытка тоже удалась, но провод лёг ниже, чем хотелось. Конструкция была рассчитана до сантиметра и любые отклонения хоть и были не критичны, но оказывали влияние на дальность радиосвязи. Вообще то, он должен был использовать свои лыжные палки, соединённые одна с другой. Не будь Николая, так бы и произошло, но сейчас пришлось исходить из подручных средств. По маленькой чёрточке на компасе, Лопухин на снегу определил направление усадьбы и ногой нарисовал стрелку на снегу. Второй провод подключил через специальный разъём посередине кабеля и от точки питания растянул по направлению стрелки, закрепив её колышком. Расчистил от снега небольшую площадку и зафиксировал оттяжку. Вскоре антенна "Наклонный Луч" была готова. Стояла она на самом краю леса, на возвышенности и явных препятствий, мешавшей её работе, не наблюдалось. "Должно получиться", - подумал Василий.

Снова, как прошлой ночью, наушник на ухо, поворот тумблера и повтор позывного: "Здесь Пух, приём". Через минуту, девичий голос похожий на Дайвин ответил: "Пятачок на связи, слышу вас, Пух". После сказанного в эфире позывного, Василий улыбнулся. Если ему дали прозвище по фамилии (Лопух - обидно, а Пух в самый раз), то Дайва свой получила за свой курносый нос. Однажды она приложила палец к кончику носа, изображая важнейший орган поросёнка, и хрюкнула, передразнивая покойного Володю Соколовского.

– Возвращаюсь не один, со мной триста, как поняли?
– как можно серьёзнее ответил Лопухин.

Дайва записала, попросила повторить, так как при возможном искажении речи числительное можно неправильно понять и, поняв, что сказанное вне её компетенции произнесла:

– Пух, связь через пять минут, как поняли?

– Понял Пятачок, через пять минут.

Даже самый удачливый среди всех живших на этом свете вряд ли осмелится сказать, что имеет от жизни всё, о чем только думал и мечтал. Да и кто остался доволен тем, что получил по праву или выдрал силой? Уж на что Джотипала, достигнувший бодхи, и то лишь повторил Кашьяпу, подтвердив, неокончательность всех явлений. А апостолы? Теологи не один километр бумаги исписали по их деяниям. И это лишь примеры известных людей. Наконец, кому дала жизнь всё то, что обещала вначале? Мне, тебе, ему, ей? Эту "несправедливость" мироздания мы обсуждали в узком кругу с Петером Клаусовичем и Елизаветой Дмитриевной за чаепитием в пятницу, седьмого ноября, когда в кабинет постучалась Дайва.

– Можно?
– раздалось из-за двери.

– Дайва, входи, - разрешил я, ставя чашку на блюдце.

– Там это, радиостанция. Младший лейтенант на связь вышел.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. В это время Вася должен был подходить к Прилепово, или, по крайней мере, быть возле хутора Афанасия. В принципе, мы договаривались, что он сообщит, как прибудет в деревню. Но отчего это сделал сейчас? Или действительно, лыжный спорт пропустил мимо себя явный талант и Лопухин подобно метеору промчал два десятка вёрст, на ночь глядя, по пересечённой местности, в обход немецких гарнизонов?

– Что он сообщил?
– сухо спросил я.

– Возвращается не один, с ним триста.

– Так и сказал, - удивлённо, - триста?

– Да. Так и сказал. Я не глухая, - с обидой в голосе, оттого, что в круг взрослых её не пригласили, - и записала, как положено по инструкции. Думаю, он что-то важное сообщить хочет. Я попросила выйти на связь через пять минут и сразу к вам прибежала.

– Всё правильно Дайва, умничка. Возвращайся на пост, я сейчас подойду.

Как только дверь за девочкой закрылась, мне пришлось извиниться перед гостями и срочно перейти во флигель, где размещалась радиорубка. Это была небольшая комнатка три на три с половиной метра, без окон, с вентиляционной отдушиной под потолком, в которую был встроен вентилятор, со столом, занимавший всю стену, на котором стояло частично прикрытое шторкой оборудование, зашитое серыми металлическими панелями с вертикальными прорезями и технологическими отверстиями. Что скрывалось под этой защитой, было не видно, а несколько тумблеров (рычажных и клавишных); толстых, в разноцветных оплётках кабелей, да с десяток кнопок с лампочками и круглое, как иллюминатор стекло, за которым можно было увидеть шкалу со стрелочкой, не несло дополнительной информации непосвящённому человеку. По сторонам от стола размещались стеллажи с литературой и просто пустующими полками. Рядом с настольной лампой, лежали журналы, письменные принадлежности и телеграфный ключ-лягушка с подушечкой для ладони. Обстановка была строга, даже излишне. Никакого намёка на уют, за исключением овечьей шкуры на одном из двух вращающихся кресел с регулируемыми спинками. В помещении тихонько гудели вентиляторы и вдруг, одна из лампочек вспыхнула красным светом. Заведующая радиосвязью пигалица улыбнулась и, передавая мне гарнитуру, посмотрела на часы, хмыкнув, оценивая точность.

Лопухин кратко рассказал, что подобрал раненого бойца, наведшего шороху на аэродроме, которого он обозначил словом "триста", а не "трёхсотый". Дело в том, что он слышал, как я говорил о раненых, вот и перенял термин. Но всё это оказалось мелочью, по сравнению с тем, что произошло потом. Когда я попросил уточнить, откуда он ведёт передачу, после упоминания деревень и леса, Василий сообщил, что над ним кружит самолёт, похожий на У-2, но без нижних крыльев. Спустя несколько секунд, он уточнил, что моноплан пролетел буквально над верхушками деревьев, где размещался их временный лагерь с изрядно выдававшим присутствие людей, дымящим костром, следуя курсом на восток. И если младшему лейтенанту с опушки был виден дымок, то в страдающего слепотой лётчика можно было не надеяться. Время пошло на минуты. Коли немцы настолько озлобились на вчерашнее ночное нападение, что послали разведывательный самолёт кружить по округе, то заметив подозрительный дым в лесу, наверняка закончат начатое. Хоть погода и не совсем лётная, тем не менее, "Хеншель" или "Шторх" (по описанию не разобрать) был в небе и задачу свою, судя по всему, выполнил. Пилот передаст по радио координаты, и минут через пять эта информация окажется в комендатуре Шаталова или ещё где-нибудь. Разыскивают не танковый взвод, следовательно, требовать подтверждения визуального наблюдения от кого-нибудь ещё не станут, в лучшем для нас случае дождутся фотоснимка. Только на эту отсрочку надеяться не стоит. Исходить надо из того факта, что немцы уже в курсе где нужно искать.