Чтение онлайн

– Хватайся руками за боковины! Крепко держись!

Рывок с места был тяжёлым. Снегоход дёрнулся, и в этот момент шальная пуля прошила ветровое стекло, оставляя безобразную дырку с лопнувшей паутиной ударопрочного пластика. Под мышкой у меня пролетела. Не привстал бы я с сиденья, точно б под лопатку угодила. И эта пуля придала тот маленький толчок, от которого снегоход "стартанул". Всего минута и мы уже вне досягаемости от преследователей. Позади поле, через сотню метров спуск к реке, а там уже недалеко, только след за нами слишком заметен. Вася что-то кричит сзади, мне видно в боковое зеркало, как он открывает рот и машет рукой. Приходится остановиться.

– Что, лыжи там оставил?

– Нет, в санях лежат. Я не о том. За нами только стрелочек нет. Нельзя в Прилепово.

– Это всё?

– Спасибо, товарищ Наблюдатель. Я знал, что вы вытащите.

– Не переживай Василий Егорович, не просто так по реке едем. Поторопимся. Нам ещё народ залучить и прорубь сообразить. Следы же где-то должны закончиться.

Выяснив, что от него требуется, Савелий Силантьевич привлёк комсомольцев. На вырубленном во льду углублении, ребята положили банку с порохом и разлили вокруг ведро бензина смешанного с машинным маслом. Следы от снегохода, ведущие к берегу затоптали, замели мётлами, а кое-где прошлись бороной из ствола с сучьями. Пока шли работы по маскировке, раздалась короткая очередь из ППШ и несколько выстрелов из винтовки, а на середине реки, через минуту после вспыхнувшего кольца огненной стихии, внутри него прозвучал взрыв. Проводив взглядом жёлтые языки пламени, Савелий подтянул подпругу у лошади, заботливо подведённой дочерью, и поскакал в райцентр.

Образовавшаяся прорубь три на два метра, с почерневшим от копоти изломанным льдом ещё сохранила смрадный запах перегоревших нефтепродуктов, когда к мосту между Тростянкой и Прилепово прибыл грузовик с немцами, сопровождавший дрожащую легковушку с брезентовым верхом. Солдаты высыпали из грузовика, занимая позиции по обе стороны моста, поставив пулемёт рядом с пустующей будкой охранника у шлагбаума, сделанного из треснувшего ствола берёзы, перепугав жителей окрест лежащих домов. Спустя некоторое время, к автомобилю с запасным колесом на капоте подбежал солдат, в каске обтянутой белым чехлом с петлицами шарфюрера и дверь машины открылась. Осанистый молодой мужчина с привлекательным, даже аристократичным внешним видом, в звании унтерштурмфюрера вышел и кивнул головой, прерывая доклад. Он и так понял, что всё в порядке. Неожиданностей быть не могло. Его люди сначала стреляли, а потом разбирались, насколько это было оправдано. Утренняя гонка за русскими закончилась, а с ней и половина бессонной ночи. Буквально полтора часа назад, в комендатуру Хиславичей прискакал староста, сообщивший о бое с жидами-комиссарами, обстрелявших его на реке, когда он, как мороз-воевода обходил свои владения. Сигнал пошёл по инстанциям без проверки, источник не вызывал сомнений, и, вскоре достиг Починок, где размещался штаб СД. Доклад был немного сумбурным, даже обобщённым: упор делался на ограниченность боеприпасов, из-за чего состав патрулей местной самообороны вынужденно сокращён до минимума, кратко сообщал о затонувшем маленьком танке в результате возгорания и заканчивался длинным списком необходимого, куда были включены лошади с пулемётом на повозке для мобильности. Унтерштурмфюрер самого рапорта ещё не читал, знал только суть произошедшего, сообщённого по телефону. Однако и этого было достаточно, чтобы оказаться на этом месте. Тщательно разыскиваемые диверсанты, ушедшие из-под носа финских лыжников, наконец-то объявились. Только приказ, взять одного из большевиков живым, уже не выполнить. Виновник тому скоро прибудет с заместителем коменданта Хиславичей, а пока он слушал объяснения финна. Надо ж чем-то занять время.

– У них был "каттенкрад". Я его видел, - докладывал сносно говорящий по-немецки унтер-офицер, командир финского отделения, преследовавший сегодня утром диверсантов.

– Их в наших войсках всего несколько сотен. Так что не мелите чепухи. Откуда у противника такая техника?
– С удивлением, произнёс унтерштурмфюрер - то ли спрашивая сам у себя, то ли сообщая собеседнику абсурдность его заявления.

– Именно так, никакой ошибки. Мой свояк присылал мне фотокарточку, вот она, кстати, - унтер достал из планшета фото и указал пальцем на солдата, стоящего рядом с гусеничным мотоциклом, - у них был такой же, только, белого цвета. Я решил, что прибыло подкрепление, и приказал прекратить огонь.

– А противник в это время скрылся?!
– с издёвкой в голосе внёс дополнение унтерштурмфюрер.

– Мои люди с полной выкладкой пробежали десять километров. Устали. Да будь мы свежи, разве можно угнаться лыжнику за "каттенкрадом"? Я отдал приказ сообщить командованию через посыльного о боестолкновении и отправил Аки с Яри по следам. Они охотники и с ними собака. От них ещё никто не уходил. Это самые…

Немец слушал, а сам хотел сказать, что ему на объяснения финна плевать как на ту яблоню в соседском огороде. И то и другое не его проблемы. Он уже назначил козла отпущения. Осталось только доложить гауптштурмфюреру, да отметить этого русского по ведомству Долермана. Интерес вызывали лишь детали, а именно, как лапотник умудрился взорвать транспорт? Вскоре он это выяснил.

В бою, как и в жизни, есть место случайностям и чудесам. Иной раз, очередь, выпущенная в упор, проходит мимо, приставленный пистолет к виску даёт осечку, а верёвка рвётся на виселице. Так же случилось и здесь. Попасть с трёх выстрелов в бензобак было не реально и, учитывая особую опасность диверсантов, старосте крупно повезло. И вдвойне повезло, что детонировала взрывчатка или канистры с топливом. Когда Савелий Силантьевич предъявлял оружие, из которого произвёл выстрел по гусеничному мотоциклу, эсэсовец обратил внимание на разномастные патроны в подсумке. Каких тут только не было: бронебойные, зажигательные, простые, трассирующие. Встретилась даже пристрелочно-зажигательная. Последняя пуля, скорее всего и была сестрой той удачливой, запалившей бензин. Спросив через переводчика, откуда такое "богатство", немец получил неожиданный ответ - трофей. Снабжение боеприпасами было аховое, не иначе, по остаточному принципу. Отряд самообороны иногда получал те крохи, которые забраковали оружейники вермахта, но уже как месяц нет и этого. Сделав пометку в блокноте, унтерштурмфюрер не поленился и в сопровождении Майса с Савелием Силантьевичем издалека осмотрел прорубь, после чего вернулся к "кюбельвагену". Доставать со дна реки искореженную технику, в круг его задач не входило, да и весьма затруднительное это дело, требующее привлечение массы специалистов. На этом операцию можно было считать законченной. Люфтваффе хотело крови и жестокого наказания за своих механиков, оно получило. Виновные сгорели заживо. Абвер требовал доставить языка, к сожалению, трусливые финны всё запороли. А что от них ожидать, если в личном деле каждого стоит отметка: "Не поддающийся воспитанию". Германский солдат бы изловил, но его там не было. Похоже, такой итог удовлетворит всех. Уже в машине унтерштурмфюрер набросал в уме несколько тезисов будущего рапорта, отдавая себе отчёт, что необходимо иметь специальное подразделение в каждом батальоне дивизии. Этакие команды охотников, коих использовать для возможной борьбы с парашютистами, как в случае высадки десанта, так и в случае поиска и поимки советских агентов-диверсантов. Россия не Франция и Польша. Тут воюют по другим правилам. И если там, в странах Европы подразделения, охраняющие коммуникации и объекты со своими задачами справлялись, то здесь намечалась, лишь доля вероятности. Самые сильные, опытные и храбрые были на фронте, в тылу соответственно остальные. Это было правильное распределение. В каждой армии есть лучшие и худшие и если одни столкнулись в бою с другими, то результат не надо загадывать. Нужно просто свести такую вероятность к минимуму. Приехав в Починки, офицер СД сначала отогрелся у русской печи, после чего стал перечитывать доклады о событиях минувшей ночи по всему району и знакомиться с теми, которые прибыли недавно, касающиеся утра сегодняшнего дня. Перед выездом, он разговаривал со Смоленском. Туда каждые сутки уходило два рапорта. В утреннем сообщалось о происшествиях за ночь, а второй отправлялся вечером, по событиям за день. Но сейчас командованию требовалась развёрнутая картина, где не просто отразится общая обстановка, а именно с теми мелочами, обычно остававшиеся в его сейфе и личным мнением. По факту это был третий рапорт, особый. На его основании смещали с должностей и выдавали награды. Поэтому он скрупулёзно изучал документы, делал пометки, не обходя вниманием и откладыванием в сторону писулек, сообщающих о недостойном поведении Фрица, Ганса, и прочих в момент нападения неприятеля, застольных разговорах, и непосредственно всякого трёпа перед сном. Очень часто, доносчики писали друг на друга, и этот водоворот становился интересным только в исключительных случаях. Сейчас дошла очередь и до них. Аналитики запросили всё. Если сто человек опишут, как они увидели, что в озеро бросили камень, то специалист определит, когда и с какого места этот камень вылетел, а может и поймёт, кто его бросил, а если поднатужится, то выяснит и причину броска. Из прочитанного и собранного лично, выходило, что за очень короткий промежуток времени нападению подверглись два стратегически важных объекта. Один из которых, железнодорожная станция Энгельгардтовская, выведена из строя на двадцать часов, что привело к перегрузке альтернативных путей сообщения. Второй - инфраструктура аэродрома Шаталовка, претерпевшая серьёзный ущерб, вследствие чего три эскадрильи не смогут выполнять боевые задачи в полном объёме минимум трое суток из-за потерь в личном составе обслуживающего технического персонала и ремонтной мастерской. Всё указывало на спланированную акцию, проведённую поэтапно, крупными силами, рассчитанную поминутно и готовившуюся явно не один день. Одно только использование огромного количества разнообразного вооружения, судя по обнаруженным боеприпасам и следам их применения, говорило о многом. Два вида миномётов, шести пулемётов, огненных фугасов, специализированных мин для подрыва рельс, стрелкового оружия снабжённого приборами бесшумной стрельбы и техники с повышенной проходимостью. Из этого следовало, что поблизости действует не просто агентура противника и группа парашютистов, а нечто большее, находящих опору в сообщниках, работающих или служащих непосредственно здесь. Из Смоленска, несомненно, потребуют кандидатов на заклание, значит, стоит предоставить их заранее. Тут же из сейфа был выужен листок, где сообщалось о романтической связи рядового Гоззо, призванного из Тироля, с сестрой железнодорожника. Женщина-агент - вполне возможно. Следующий листок унтерштурмфюрер прочёл два раза. Не потому, что было интересно, вышло так, что за последние полтора месяца сигнал поступал в третий раз. Он касался унтерфельдфебеля охранной роты аэродрома Фрица Дорфмана. Причём авторы с завидным постоянством отправлялись в иной мир, а Дорфман занимал их должности. В качестве приложения к последнему доносу была прикреплена краткая характеристика: незаконченное высшее образование, общительный, связан с научными кругами и пользуется покровительством профессора из Берлина, увлечение оккультизмом. Следующая кляуза была на НТСовца, изымающего золотые изделия у русского населения для поддержки партизан. Явный бред, но и этот листок лёг в дело. Прервавшись на пятиминутный перерыв, эсэсовец ознакомился с боевыми сводками. Там, как обычно сообщали о победах. После дерзкой атаки, отряды диверсантов стали покидать место боя, уходя в разные стороны. Девять из них уничтожила охрана аэродрома, пятеро были убиты в столкновении у болот Красиловки, двое на подходе к аэродрому Боровское. И как минимум ещё двоих уничтожил везунчик-староста из деревни Прилепово, добавил от себя. Обложившись бумагами, он стал писать: Оберштурбанфюреру СС Альберту Раппу. 5.

Стоящий во дворе снегоход стал предметом пристального внимания. Так получилось, что пока я занимался осмотром ран Николая, брал анализы, вкалывал ему альбумин и ставил капельницу с антистафилококковой плазмой, Дайва выпорхнула во двор, за ней Лиза, вроде как за девочкой присмотреть, а потом из сарая появились миномётчики. Да мне и не жалко было. Что там можно было увидеть? Пластиковый обтекатель, или спидометр, большую фару? Достаточно того, что там присутствовала надпись: "Подольский механический завод" с маленьким логотипом и больше ни единой буквы или штампа. Экспериментальной техники в конце тридцатых, начала сороковых делалось множество, так почему бы этому снегоходу не быть одним из таких образцов? Но вскоре появился Петер Клаусович, накрыл чехлом агрегат, и укоризненно покачав головой, сообщил:

– У Коли Антонова первая группа крови. Требуется переливание. Нужен донор именно с такой группой.

– Я могу сдать, - заявила Дайва, - вы не смотрите, что я маленькая. Я последнее время очень хорошо кушаю и даже поправилась немного.

– Солнышко ясное, покажи свой медальон. Видишь, надпись "А II Rh (+)", твоя кровь не подойдёт.

– Это почему, Петер Клаусович? Я что, хуже остальных?

– Нет, не хуже. Просто первую группу можно переливать всем, но человеку с такой кровью не подойдёт ни одна, кроме как у него. Вторую группу, как у тебя, не запрещается переливать пациенту со второй и четвёртой, а принять ты можешь только первую и вторую. Третью можно перелить третьей и четвёртой, а в третью - только третью и первую. Четвёртую же можно перелить только четвёртой, зато человек с этой группой принимает все остальные. У тебя Дайва, вторая группа крови с положительным резус-фактором. Её ни в коем случае нельзя переливать в резус-отрицательную.

– Выходит, все люди не братья? Все разные?

– По науке, да. Некоторые считают иначе. Давайте вернёмся к Николаю. Кто знает свою группу крови?

Утвердительно ответила только Лиза, и то, через некоторое время засомневалась. В результате, все кроме Петера и Дайвы пошли в дом. На втором этаже, где вновь разместилась госпитальная палата, я взял у каждого образец крови. Провёл исследования, и только смог поблагодарить за готовность помочь раненому. Ни одна для переливания не подходила. Это было плохо, но не смертельно. До трёх часов дня я занимался иссечением краёв ран, удалял омертвевшую плоть и ставил дренажные трубки. Не обладая надлежащим опытом, делать это очень не просто. Полученные в госпитале знания, вроде, не прошли даром, всё делал правильно, однако полноценную хирургическую помощь оказать не мог. Были некоторые сомнения, и мне приходилось фиксировать на камеру раны, после чего проводить консультацию у настоящего хирурга. Вся надежда была на современные лекарственные средства. Врачи рассказывали, что изначальные применения препаратов, блокирующих синтез пептидогликана, давали ошеломительные результаты. Но не стоит забывать, больные находились под наблюдением понимающих суть процесса людей, а не дилетанта, каковым в области медицины я, несомненно, являлся. Когда же всё было завершено, во мне ещё присутствовала капелька сомнения, теребившая что-то подправить, а то и сделать иначе.

Оставив Колю Антонова отходить после наркоза, я перекатил стол за ширму, разделяющую "операционную" на две части, прикрыл его простынёй и обратил внимание на сваленные в контейнер вещи. Пришла очередь их разгребать, но сначала прибраться. Сложив полиэтиленовую плёнку с пола вместе с бинтами, ватой и салфетками в большой мешок, я перешёл к сортировке одежды. Ни документов, ни чего-либо ещё, указывающих на его личность (даже солдатского медальона), я не обнаружил, за исключением написанной на внутренней стороне ботинок фамилии с инициалами. Из оружия с ним был только револьвер и как ни странно с резьбой на стволе под глушитель "брамит", спрятанный во внутреннем кармане бушлата. Штука редкая и наверняка на учёте. Ватные штаны, разорванные и окровавленные, после осмотра на возможные зашитые предметы отправились в топку. Туда же пошло и бельё, так как резалось ножницами, а затем и всё остальное. Если прилетит самолёт, найдётся посадочное место, и Николая благополучно доставят до госпиталя, то одежду всё равно отберут. Какая разница, здесь это сгорит или там сожгут? Личных вещей нет, так что переживать за рядового бойца никто не будет. Таких Ваней, Петь, Колей, без всего, в одном исподнем - в госпитали поступает каждый день сотнями. Единственное, о чём стоило побеспокоиться, так это, каким образом утеплить раненого при перевозке. В прошлый раз на посадочную полосу садился ПС-9, а что будет сейчас, можно только догадываться. Хорошо если снова он, а если "кукурузник"? В фанерном контейнере при температуре за бортом минус пятнадцать только на земле, а сколько будет в воздухе (в среднем, при подъёме на сто метров, температура падает на градус), лучше не загадывать. За час полёта в ледышку не превратится, а вот обморожение получит запросто. И электроодеяло нельзя дать, один только вид аккумулятора вызовет удивление, а обернуть в фольгу спальный мешок, это уже можно. Большего и придумывать не надо. Подготовив всё необходимое, я написал сопроводительную записку, где сообщал, как и когда были обработаны раны, какие препараты линейки сульфаниламидов (сопоставимые к тому времени), применялись, а так же результаты анализов. А чтобы быть твёрдо уверенным, что Николая поднимут на ноги, дописал о боевом трофее - большом хирургическом наборе инструментов, отсылаемому начальнику госпиталя. Сей предмет, будет дожидаться нового хозяина, будучи вложенным в опломбированный вещевой мешок и привязанный к носилкам. Такой подарок многого стоит. Инструменты и до войны были в дефиците, а уж сейчас, тем более. Не думаю, что кто-то позарится и украдёт. Такая вещь точно дойдёт по адресу. Теперь череда стала за документами. В первую очередь это первичная медицинская карточка, затем справка, о получении ранения. Подобные я оформлял, когда мы отправляли пострадавших от разрыва гранат. Бланки стандартные, лишнее вычёркиваешь, нужное оставляешь, ставишь даты и печать. Фактически, врачебная регистрация раненых, впервые происходит на полковом медицинском пункте. Заполняется медицинская карточка передового района, которая следует с пострадавшим на всём пути дальнейшей эвакуации вплоть до госпиталя. По сути, ПМВ сейчас расположен в моём доме, знать и документ выписывать мне. Конечно, раненого примут и без этих бумажек, но с ними оформление пройдёт скорее, а значит, специалист приступит к осмотру немного раньше. Насколько это важно - спросите у человека на больничной койке. Когда всё было закончено, я вернулся в палату.

Николай пришёл в себя. Ни говоря, ни слова он с минуту осматривал накрытой простынёй своё тело. Затем трубку капельницы, идущей от его руки к подвешенной на штативе бутылке, деревянный потолок, старинные жирандоли на стене, пространство в виде угла, огороженное ширмами, в котором стояла кровать, и, заметив меня в белом халате, закрыл глаза, притворяясь спящим. Само собой, разумеется, продолжаться долго это не могло, и когда я стал проверять его пульс, отсчитывая цифры вслух, он произнёс: