Снегурушка
Шрифт:
Притихли девушки, вытаращили на него глаза, но вид его был столь суров, что ослушаться не хотелось. И разбрелись они по избам, оплакивая погибшую подружку свою, да страха друг на дружку нагоняя. Лишь одна Снегурушка осталась стоять в сторонке, как будто её дело совсем не касалось.
— А ты что? Али оглохла? — нарочито грозно прикрикнул на неё Лель, но та, взглянув на него искоса, холодно произнесла.
— Ты мне не хозяин. Хочу, стою, хочу иду. С чего мне тебя слушаться?
Парни, не вмешиваясь, наблюдали за ними с интересом.
— Дело у нас мужское, сугубо личное, — Лель не хотел быть грубым, да приходилось. — Не для девичьих ушей. Иди домой, а то вишь чего у нас тут творится. Убьют тебя — Анисья не переживёт. Себя не бережёшь, хоть мамку пожалей…
— А ты? — столь же спокойно ответила белая красавица.
— Что — я? — не понял Лель.
— Переживёшь? Если моё сердце из груди вырвут…
И в глаза взглянула. Прямо как тогда, в детстве. И точно, как тогда мороз вновь прошиб его спину, вонзился в позвоночник, да ранил осколками… И больно стало, и сладко. И сам себя не понимал Лель, но вздорной девке уступать не собирался.
— Я же сказал, уходи! — рявкнул он так, что и дюжий бы мужик испугался.
А эта стоит, глаза свои голубые таращит, да злится. Что за дура упрямая?!
— А ежели не уйду — силой поволочёшь? — насмешка в её голосе была настолько явной, что Лель не сдержался.
Схватил её за руку, потянул на себя, да прямо в лицо крикнул:
— Если надо — и силой поволоку!
А потом глаза скосил на её пальцы, будто сам чёрт его дёрнул. Белые, почти прозрачные, они были так же холодны, каки всегда. Тонкие, гладкие — такими бы мужа ласкать, да целовать их потом нежно, боясь повредить. Да только почуял Лель — сила в них была сокрыта не дюжая. А под ногтями прозрачными, точно земля, кровь запеклась…
И в тот самый миг вновь их взгляды схлестнулись. Хотел было сказать чего, али спросить, да обернувшись на друзей своих, не стал. Промолчал, испугавшись… Чего?! Что за мысли роились в голове его? Неужто её, эту хрупкую, пусть и вредную, девицу в чём подозревал? Смешно же самому стало! Не зря мать всегда говорила, что фантазии у него хоть отбавляй. Вот и разыгралась, видать, нехило, разгулялась…
— Пусти! — прошептала она одними губами, и он повиновался. И, как только он отпустил, тут же спрятала свои руки в рукавицы, хоть знал Лель — не мёрзнет она. Сама точно из снега сделана, и душа её холоднее вьюги…
— Уходи, — повторил он хрипло. — Не твоего тут ума дело, девонька. А наше, мужское…
Та, напоследок одарив его таким острым взглядом, что словно часть души отсекла, развернулась, да и пошла прочь. Лель же, стремясь успокоить сердце беспокойное, попытался собраться и взять себя в руки.
— Что сказать хотел? — хмурясь, спросил Евсей. — Говори уже!
Лель обвёл всех мрачным, ничего хорошего не предвещавшим, взглядом.
— На охоту нам пора, братцы, — наконец, произнёс он. — А то зверь чудит, да мы всё терпим. Не пора ли наказать его?
— Я с тобой! — Матвей, сидящий сейчас прямо на земле, поднял на него пустой, воспалённый взгляд. — Сам помру, а за Еську отомщу!
— Дык, чуется мне, зверь-то не простой! — вставил своё словечко Демьян. — Как бы не сам нечистый…
— А хоть и нечистый, сколько терпеть-то будем? — громко возразил Лель. — Каждый год мы теряем то ребёнка, то девицу. Так и будем делать вид, что это просто несчастье? По мне так выловить тварь, да и положить конец этому! Иначе…
— Ты прав, брат, — поддержал его Евсей. — Только подготовиться бы надо. Ежели не простой тот зверь, как говоришь, так это к батюшке сходить нады, воды святой попросить да кольев заговорённых. А ну как из могилы эта тварь вылазит…
— Ну ты сейчас наговоришь! — хмыкнул Димка. — Сам себя напугаешь, и нам сна не будет! Сдаётся мне, это медведица-шатуниха или ещё кто…
— Медведица, говоришь? — горько хмыкнул Лель. — И что это у неё за прихоть такая — сердца вырывать?
— Твоя правда, — сдвинул шапку на лоб Димка. — Глупо всё это…
— Значит, нечистая… — заключил Матвей. — Так я её отмою!
И одновременно сжал руки в кулаки так, что было слышно, как они затрещали.
На том и порешили. И дружной толпой отправились к местному батюшке.
Глава 12
Отец Михаил был пьян в стельку. Он жил один, а потому в доме его, вопреки обязующему сану, царил вечный хаос, хотя не был он ни пьяницей, ни грязнулей. А потому парни, войдя в его избу, немало удивились, завидев такой бардак. И даже дверь пришлось придержать, дабы проветрить — казалось здесь всё перегаром провоняло.
Сам батюшка сидел за столом, подперев рукой полный подбородок, и тихонько поскуливал во сне. То ли храпел, то ли стонал, сразу и не разобрать. Свеча, что стояла перед ним в старом стакане, заменявшим подсвечник, давно прогорела, а воск успел застыть. Но лампада в углу перед иконами сияла как маленькое солнышко. Взглянув на неё, парни перекрестились, понуро уставившись на спящего человека, явно не зная, как поступить.
— Лель, чавой делать-то? — спросил Димка, пожав плечами.
В избе стало холодно и пришлось закрыть дверь. Дрова в печке давно прогорели, а подкинуть другие было, видать, некому.
— Эй, батюшка! — Лель потряс священнослужителя за плечо, но тот отреагировал не сразу, причмокивая во сне сальными губами.
Но тот был настойчив.
— Отец Михаил! — гаркнул на него Лель так громко, что тот, испугавшись, вскочил, да не удержался, упав со стула прямо на пол и замахав руками, будто защищаясь.
— Сгинь, нечистая! — завопил он, но опосля, заметив знакомые лица, закрутил головой. — ух, напужали вы меня, дураки! Чавой припёрлись? Не видите, занят я…
— Да видим, видим, — не стал любезничать Лель, помогая ему вернуться на стул, а после, пододвинув к себе другой, уселся рядом. — Поговорить бы надо…
Отец Михаил, сморщившись, поискал глазами кувшин с водой, плеснув себе её в залапанный стакан, давно не мытый. Выпил, прополоскав рот, а после произнёс.
— Не до вас мне, робятки, сегодня. Уж простите…
— А нам неколи, батюшка, ждать… — не сдавался Лель, и другие парни дружно его поддержали. — Не уйдём, пока помочь не пообещаешь…
Священник крякнул, икнув, становясь ещё более хмурым.
— И что же вам от меня нады? — спросил он недовольно.
— Да зверя того хотим изловить, что Сеньку убил…
Отец Михаил, что в тот момент опять стакан с водой ко рту поднёс, поперхнулся, прыснув на стол и громко закашлявшись. Лицо его стало красным, и парни совсем было подумали, что захлебнётся, но тут пронесло. Отступил кашель, а священник, сорванным голосом, тихо произнёс: