Снегурушка
Шрифт:
А Снегурушка, обхватив себя руками, провела ими по мокрому, тающему телу, мучительно застонав. Любовь к Лелю делала её слабой, заставляя сердце плавиться, и если она сейчас не подкрепится, то…
Взгляд метнулся к тихо дремавшей на печи Анисье, а губы тронула едва заметная, но расчётливая улыбка.
— Прости, мама, — прошептала она вслух. — Настал и твой черёд…
Глава 17
— Где ты был?!
Алёнка едва ли не с кулаками на него набросилась, да только замерла посреди горницы, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками. Глаза горят как драгоценности, да только блеск тот злым казался да гневливым.
Лель не знал, что отвечать. Врать сестре он не хотел, но и правду сказать тоже не мог. И было открыл рот, чтобы придумать что-нибудь, да сестрица его опередила:
— Клима убили!
И зарыдала так горько, как будто мать во второй раз хоронила.
— Как убили?! — опешил Лель. — Кто?!
— Откель мне знать-то?! — навзрыд прокричала Алёнка. — Сердце вырвали, да и делов! Нет, Лелюшко! Уезжать нам отсюда надо! Погибнем мы тут, а я молодая, жить хочу! И тебя терять не намерена!
Лель, приходя в себя, прошёл в горницу, ничего не понимая и в бессилии опустив руки.
— Дык убил же он уже Сеньку?! Разве нет?! Почто ещё Клима-то…
Он не спрашивал, просто на эмоциях размышлял вслух, но сестрица всё на свой счёт принимала.
— Мамка его прибежала, говорит, нету, пропал… Парней созвала, они — в лес. А мы пока по избам ходили, спрашивали, можа кто его видел… Да тут парни вернулись вскоре, и его притащили, оледеневшего, с грудью распоротой, а там…
И заревела пуще прежнего.
— И ты видела, значит? — Лель подошёл к сестре, обняв её за плечи. А она вцепилась в его ладони, и прижалась так крепко, как только в детстве могла, лихорадя от страха.
— Видела, братец, видела! — запричитала она, и вытаращила на него глаза, красные от слёз. — Бледный, холодный, а в груди дыра! А глаза открыты, да мутные такие, что жуть! Бабы сказали, первый покойник — горе, второй — беда. Значит, и третьему быть! А коль глядит он так глазами своими слепыми, незрячими — значит, смотрит, кого бы с собой прихватить!
Лель погладил сестру по голове, успокаивая, как раньше всегда делал.
— Бабы много чего болтают, всего не переслушаешь, — мягко произнёс он, силясь улыбнуться. — А можа совпало так, а? Авось обойдётся…
Но Алёнка быстро замотала головой, сразу отметая все его предположения.
— Нет-нет-нет! Страшно мне, Лель! Места себе не нахожу… Да всё в голову лезет, что ты перед уходом своим сказал…
— А что я сказал? — нахмурился Лель, силясь вспомнить. Но в голове точно туман белый расходился, убивай — не скажет, что было, до того, как к Снегурушке он пришёл…
— Али не помнишь? — Алёнка зыркнула на него выразительно, словно укоряла в чём. А он продолжал стоять истуканом да глаза таращить. — Про Клима всё что-то бормотал. И я уж, грешным делом, подумала, не ты ли его… ну это… Снегурушку приревновал…
— Чего?!
Лель аж на ноги вскочил, не веря ушам своим.
— Ты что же, в убийцы меня записала, сестрица родная?! Ну спасибо! Дык, можа, по-твоему, и других я тоже убил?!
Кулаки сжимались и разжимались, а лицо исказила злая гримаса.
— Нет, Лелюшко, прости, прости меня, дуру! — Алёнка на шею ему бросилась, обнимая. — Никогда так не думала, братец! Да просто испужалась! Не за них — за тебя! А ну как люди прознают, да самосуд учинят…
— Вот верно, что дура! — покачал головой Лель, вновь одевая тулуп свой и шапку на голову примащивая. — Родного брата в таком обвинить!
— Куда ты?! — казалось, что вот-вот рухнет сестра к его ногам, и так видно еле держалась, но обида на её слова сейчас была сильнее, чем жалость.
— Пойду, взгляну на покойника… Можа что разузнаю…
— Не ходи! — взмолилась Алёнка, и правда ведь в ноги повалилась. — Не оставляй меня здесь одну!
— Я скоро, — пообещал он, однако сухо, без прежней ласки в голосе. — Запри за мной дверь и больше никому не открывай! Поняла?! И сама носа не показывай!
— Не ходи!..
Но он и слушать не стал. Дверь закрыл, да отправился к дому, где Клим жил. Вот глупая девка! Надо ведь такое про него наговорить! Как будто не знала его, да в первый раз видела…
От наслаждения, что он получил в объятиях Снегурушки, не осталось и следа. Лишь голодная тоска глодала сердце, да предчувствие новой беды. Откель оно взялось, Лель и сам не знал, но ноги сделались ватными, а в голове что-то вертелось да крутилось, отрывки, слова, одним словом, обрывки памяти, цельную картину которых он даже приблизительно восстановить не мог. Странное что-то творилось с его головой. То ли усталость сказывалась, то ли бесконечные нервы. Знал Лель одно лишь точно — в деревне орудовал Зверь, и одной жертвой ему уже было не обойтись.
В доме Клима полно было народу несмотря на поздний час. Бабы охали, друзья в сторонке мялись. Стянув шапку с головы, вошёл он в низкую дверь, поклонившись и с порога учуял запах покойника. Вроде вот недавно, говорят нашли, а мертвяком воняло — хоть прочь беги. Но, конечно, Лель сдержался. Подошёл к наспех сколоченному гробу да на друга взглянул. Да страх его прошиб, как ножом в сердце впился.
Как и говорила Алёнка, лежал тот с открытыми глазами, да смотрел перед собой так, словно чёрта самого увидел. Не сейчас — перед смертью, ибо пусты они были в этот миг, да остекленелы. Но ужас, навеки запечатлевшийся в них, пробирал до костей. И хотел бы Лель отвернуться, но заглянув в эти мёртвые, с нечеловеческой силой притягивающие к себе глаза, он уже не мог. Его словно затягивало в омут этой пустоты, отбирая его собственную жизнь так, что горло перекрывало. И даже безобразная рана на груди, да белые рёбра, торчащие из-под окровавленного савана, не были так убийственно впечатляющи, как то, что творилось сейчас по ту сторону глаз покойника.
В ушах зазвенело. Лелю почудилось, что он сейчас упадёт, да стыдно было так, что пришлось удержаться. Но телом он управлять не мог. Замер, хотя вокруг все ходили, плакали да причитали. Лишь он застыл, чувствуя, как замедляет ход сердце, немеют мышцы. И даже робкие отголоски того, что он мог ещё хоть рукой пошевелить, исчезли совсем.
«Помогите!» — попытался он произнести хотя бы одними губами, да не смог.
Гроб, стоявший перед ним, вдруг закачался, зашевелился. Покойник медленно, с хрустом ломая своё закоченевшее тело, сел в нём, а после столь же медленно повернул к Лелю голову. Кровь отлила от рук и ног, но Лель ничего не мог сейчас предпринять. А другие ослепли что ли?! Неужто не видят, что покойник-то — не чистый?!