Снегурушка
Шрифт:
Но Лель покамест не определился. Да и определяться не собирался. Хозяйство на нём было да сестрица незамужняя. Вот выдаст её замуж — тогда и о себе думать будет. Но и той не нашлось ещё достойного жениха.
Хороша выросла Алёнка, да настолько, что жанихов-то разгонять порой приходилось. Тёмный волос да карие, как камыши на пруду, глаза, нос курносый. Ой, красавица! Вот они и повадились дом осаждать, пороги оббивать. А как накладка выйдет, так и схлестнуться не на жизнь, а на смерть! Лупсачат друг друга почём зря.
Выйдет Лель, разгонит петухов этих драчливых, а если не понимают, так ещё и водой обольёт. А Алёнка что? Смотрит в окно да смеётся, не думая, что беду творит. Ей ли с её красотой о беде думать!
С тех пор как мамки не стало, всё хозяйство и вовсе легло на плечи Леля. Да парень он был смышлёный, помощи не просил, до всего своей головой доходил, и был на хорошем счету у всей деревни, уважали его с ранних лет. А потому каждая тёщица зятьком его хотела своим видеть. А он и обидеть не хотел, да всё отшучивался — не созрел, мол, ещё орёл до орляток.
Но другим врать — это не себе. Хотя и себя обмануть тоже можно было. Правда, получалось плохо, а иной совсем за сердце брала такая тоска, хоть в пору было выть собакой на луну. А всё потому, что сердце его уже было не свободно…
«Прочь! Прочь!» — гнал он её из мыслей и тут же пускал снова. Что творилось с ним? Что становилось?
Вот и сейчас, словно на зов явилась — холодная, бледная, но красивая, словно снежная королева. Идёт, как царица, осанка прямая, глаза как омуты колодезные — затянет, и не вернёшься уже никогда. А волосы белые рассыпаны по плечам, словно снег.
И парни тут же замерли, приветствуя её, окликая ласково. Вон как по ней Клим с ума сходил. Да и Данила тоже. Вот только сердца у неё вовсе не было, нечем было любить. Это Лель ещё тогда, в детстве понял, а после… Чурался он её, сторонился. После того случая, как мать померла да сон ему дурной приснился — он всё ещё помнил его как наяву. Предупредила его мать, а как глаза открыл да к окну побежал, увидел он там её — Снегурушку. Стояла, смотрела, не произнеся ни слова. А после, развернувшись, так же молча ушла.
Лель так и не понял тогда, что ей было надо? Зачем приходила? Но в ту ночь он больше не спал. А в другие, уже после похорон, вскакивал, бывало, среди ночи весь в поту, да криком Алёнку пугал. Кошмары ему снились, и в них она — Снегурушка, смотрела на него синющими глазищами да кровь с пальцев облизывала. А после и это прошло…
Жизнь потихоньку налаживалось, горе забывалось, да время шло своим чередом. Год прошёл неспешно, но в следующую зиму в их небольшой деревне вновь горе случилось — девочку Липановых, Софью, мёртвой нашли. Да не просто замёрзла или потерялась. Поговаривали, сердце у неё было вырвано, да старухи любят сплетни распускать да без дела языком молоть!
Мало ли, что могло произойти. Зверь можа напал, али ещё что. Бойкая она была, Софья-то, да всё равно её это не спасло. Лишь одно настораживало Леля — не в ладах Софьюшка со Снегурошкой была. Та, как малехо освоилась, начала подруг себе искать, хоть каких. А Софья сразу её не возлюбила, всё шикала на Снегурушку, да прогонять пыталась. Не нравилась она ей, но как Софьи не стало — и с этой водиться начали. И не то, чтобы дружила она с кем крепко, да тайнами делилась, но стала в круг вхожа, считаться с ней стали.
Но повелось с тех пор — каждый год дети начали пропадать. Примерно в одно время — по одному за раз. И всех находили мёртвыми, растерзанными, со вскрытыми грудными клетками. И без сердца. И чего только местные не делали, и крестные ходы устраивали, и землю освящали, да только страшную традицию отметить не получалось. Сошлись на том, что нечистая сила так дань берёт. Ведь не мог же человек, в добром здравии и светлой памяти, с детишками такого совершить. Да и на кого было подумать?
Но Лель хмурился и каждый раз, как подходило злосчастное зимнее время, Алёнку старался возле себя держать, ведь кровинушка у него одна-одинёшенька осталась. А время это неизменно приближалось…
Но и за Снегурушкой он приглядывать старался. Сам не знал отчего, но тянуло его к ней. В детстве не понимал, а как старше стал, сам для себя открытие сделал — нравилась она ему, аж самого это бесило. Ведь знал, что-то с ней не так. Да ведь верно говорили, сердцу не прикажешь…
… Пришла, явилась, ни с кем не поздоровавшись, и стояла так, будто просто мимо проходила. Ну и славно. Лель тотчас отвернулся, всем своим видом делая вид, что увлечён разговором с Марфушей. А та и рада была стараться, подыгрывала.
И вдруг яростный крик остановил всё веселье. Кто-то приближался к ним, размахивая руками. «Матвей» — узнал Лель, наконец, того, кто нёс им явно дурную весть.
Добежав, парень остановился, сжав саднящую грудь руками. Отдышался, уперевшись ладонями в колени. А после произнёс притихшей толпе:
— Сеньку… Сенюшку убили! Сердце вырвали!
И горько зарыдал.
Глава 11
— Свадьбу… свадьбу мы играть по весне хотели! — Матвей, всё ещё жалостно всхлипывая, делился с другами своими неподдельным горем. — Вот уж и сватов собирал я, да только что теперь…
Лель закрыл глаза, малодушно выдохнув, испытывая при этом чувство стыда. «Значит, охотник забрал в этом году свою жертву. Значит, Алёнке ничего не грозит… Хотя бы год». Жалко ему было невесту Матвея, но это значило, что других тот неведомый «зверь» теперь не тронет.
Страшная весть лавиной понеслась по деревне. И ведь страшно было всем! Девчата плакали да охали, парни хмуро переглядывались. Одна Снегурушка стояла невозмутимая, как лёд на речке зимой, и даже в лице не изменилась. Холодная, отстранённая, чужая.
— Алёнка, — позвал он сестру, глаз, не отрывая от этой. — А ну марш домой! Да не выходи, пока не явлюся.
— Ишь какой! — возмутилась сестрица. — Раскомандовался…
А норов у девчонки был капризный, но Лель знал, что не ослушается. Вспыхнет, возразит, да сделает, как ей велено.
— И вы все по домам! — раздосадовано гаркнул Лель на девчат, что шумной стайкой собрались да галдели словно воробьи у кормушки.
Знал ведь, что они не виноваты. Да совесть грызла — одну не уберёг, как будто за всех он здесь был ответственен.