Чтение онлайн

Кто-то звонко сказал:

– Ой, какой старый!

– Мама, - заплакал мальчик, - я боюсь!

– Они не пойдут вперед, - сказал мастер.

– То есть?
– спросил Дубль Ве.

– Будут идти назад.

– Это как же?

– Вот так, назад. Всегда.

– Нет, - сказал Дубль Ве.
– Нас это не устраивает.

– Всегда!
– громогласно повторил мастер.

– Один вопрос, мастер!
– закричал снизу Элем.
– Как вы считаете, из этого что-нибудь может получиться?

Мастер обвел землю и небо торжествующим взглядом.

– Еще бы!
– сказал он.
– Отныне цветы будут цвести дважды, и старые молодеть, и жизнь одерживать победы в схватках со смертью. Не бойтесь, люди, не плачьте, не смейтесь - вот увидите, что будет! И это сделал я, ученик Себастиана!

День совершал свой путь. На лучах-крыльях плыл он от полудня к закату. Ему не было дела, кто и что тут натворил в человеческом муравейнике.

МАСТЕР ГРИГСГАГЕН ПРОЩАЕТСЯ С ТЕНЯМИ

И все отстранились от него как от колдуна, чернокнижника, когда он шел через площадь иссохший и темноликий, постукивая тростью, и с ним его пес.

Никто, кроме пса, за ним не двинулся, он шел без всякой докуки, и громко стучала трость в пустых улицах - пустых потому, что все были на площади.

Ветерок подувал в лицо. Сирень перевешивала через заборы литые лиловые гроздья.

– Благословенный день!
– сказал мастер.

Он стоял перед высокими решетчатыми воротами. Сквозь решетку белели кресты и обелиски.

– Ха-ха!
– развязно произнес мастер и пошел по чисто подметенной аллее.

Кресты и обелиски мерцали золотыми и черными надписями. Крашеные железные венки висели на крестах, они нагрелись на солнце, и от них пахло краской.

– То-то!
– сказал мастер.
– Не выйдет! Вот хотел было привыкать, а теперь пришел проститься надолго, вот вам!

Он задержался возле громоздкой плиты, на которой было написано по-латыни: "Себастианус".

– Хорош!
– сказал он.
– Почему ты этого не сделал для себя? Дрогнула рука перед опытом? Владея таким знанием, дал кондрашке тебя хватить, эх ты! А вот я твоим знанием воспользовался, ага!

Он постоял, будто ожидая отклика. Но недосягаемо равнодушие мертвых. Укоры и смешки им трын-трава.

– А те-то! Старшенькие ученички! Любимчики твои! У которых я был на побегушках! Тоже ведь не дерзнул ни один. Перемерли, сложили лапки. Только я дерзнул, состоявший у них на побегушках. И ничего из твоего последнего урока не забыл - какова память!

Молчала плита с мерцающими латинскими буквами.

Мастер устыдился своего бахвальства.

– Ну, спасибо тебе за науку!
– сказал он и, поклонясь, отправился дальше.

И вот перед ним был памятник - печальный ангел стоял, приподняв босую ногу, на белом саркофаге. Трещина змеилась по саркофагу. Старый памятник, старая могила.

– Предполагалось, что вскоре придется свидеться, - сказал мастер ангелу, - к этому шло. Но обстоятельства складываются иначе. Ты, конечно, поймешь и не рассердишься. Ты всегда все понимала и никогда не сердилась. Я вижу тебя как живую. Твою нежность вижу и твое терпение. Моя дорогая.

Он закрыл глаза.

– Нет. Я не лгу. Я все забыл. Так бесконечно давно это было. Ты стала мраморным ангелом, я не твое лицо вижу - чужое лицо ангела. И в душе нет печали, душа моя дрожит от предвкушений, хочет жить. Прости еще раз. До нескорого свиданья.

И зашагал, вскидывая трость. И ходил до вечера, останавливаясь и говоря с поклоном: "До нескорого свиданья", - у него на этом кладбище много было могил.

ВРЕМЯ НАЗАД

Часы привыкли идти назад.

Бодро движется вспять минутная стрелка.

Легонько, будто танцуя, перебирает секундная частые золотые черточки в обратном порядке.

С полной готовностью лезет часовая от шести к пяти, от четырех к трем.

Странный вид на улицах: никто никуда не спешит, плетутся, словно и дел ни у кого нет.

Афиши на тумбах извещают о прошлогодних спектаклях.

На школе висит объявление, что отныне ученики будут учиться по прошлогодним учебникам, не только второгодники, но и вообще все.

Недавно, помнится, кто-то волновался насчет какой-то аварии с гладиолусами. А сейчас цветы вовсе исчезли. Чьи-то руки все оборвали, чьи-то ноги все вытоптали. А что осталось - засохло без поливки.

Ворота Главного цветоводства распахнуты, скрипят на петлях, там внутри голая земля, битые стекла оранжерей, мерзость запустения.

В пивной напротив ратуши сидят мужчины, пьют и поют, притоптывая в такт:

Эники-беники ели вареники!

Эники-беники клец!

– Эй, хозяйка!
– кричит один.
– Еще по кружке!

Хозяйка приносит еще по кружке.

– Вчера, - говорит другой, - они меня заставили обедать глубокой ночью.

– Это что, - говорит третий, - меня они так запутали, что я все в ретортах передержал и перепортил.

– Это что, - говорит четвертый, - вот диспетчер запутался - да два поезда под откос, это похлестче.

– Это что, - говорит первый, - штука в том, что ни у тебя, ни у тебя, ни у тебя, ни у меня нет завтра, куда-то оно девалось.

– Хозяйка!
– кричит второй.
– Еще по кружке!

– Друзья!
– говорит Дубль Ве, входя.
– Как вам не стыдно! Совесть у вас есть? Почему вы не работаете? Почему пьянствуете?

– А зачем нам идти на работу, - спрашивают у него, - и почему нам не пьянствовать, когда у нас нет завтра? Когда у нас одно бесконечное вчера и впереди и сзади!

– Это не оправдание!
– говорит Дубль Ве.
– Это временно, мы это отрегулируем. Вы не имеете права оставлять вашу работу, нужную для общества.

– Брось, Дубль Ве, - говорят ему.

– Хозяйка!
– кричит третий.
– Еще по кружке! Выпей с нами, Дубль Ве.

– Сейчас пришлю за вами автобус, - говорит Дубль Ве, - и вы поедете на работу.
– Он уходит.

– Какие странные пошли болезни, - говорит второй из мужчин, прихлебывая пиво.
– У моего соседа вскочили на теле черные пузыри, и он умер.