Чтение онлайн

СТРАНСТВИЕ

На скрещении дорог мать прощалась с Ансом.

– Может, останешься? Может, не уйдешь?

– Нельзя, мать. Людям в глаза совестно будет смотреть.

– Тебе-то почему совестно? Ты не виноват!

– Что ты, не виноват! Часовщик обязан думать о времени. А я только о любви своей думал.

– Пускаешься в странствие - с чем пускаешься? Голые руки, грудь нараспашку.

– Не бойся. Я поумнел зато. Что-то в мозгах щелкнуло, и я поумнел. Собственными ушами слышал, как оно щелкнуло.

На четыре стороны света простерлись дороги. Длинные, за горизонт. Густел серый вечер.

Анс простился, поправил рюкзак на спине и пошел скорым шагом.

Несколько раз оглядывался, чтобы помахать матери рукой, и видел ее, стоящую неподвижно, и за нею город с первыми вечерними огоньками.

– Прощай, мой город!
– сказал Анс.

Пошел дальше и увидел пешехода, идущего в том же направлении с рюкзаком на спине.

– Вот хорошо, - сказал Анс, - с попутчиком веселей.

– Это вы, Дубль Ве?
– вскричал он, нагнав пешехода.
– Каким образом я вас здесь встречаю?

– Они изгнали меня из города, - сказал Дубль Ве.
– Гун и его пиджаки. Безумцы, изгнали старательного работника, желавшего добра и порядка! Хотели отрубить мне голову, но министры уговорили их этого не делать, опасаясь волнения в массах. Несомненно, многие обо мне пожалели бы - не о моей персоне, разумеется, а о добре и порядке. Хотя массы очень опустились с тех пор, как время пошло назад.

– Боюсь, - сказал Анс, - что большинство способно только бросаться камнями из подворотен, когда поблизости нет рыжих пиджаков.

– Увы, скорей всего это так. Эпидемия безумия охватывает квартал за кварталом. Формы болезни многоразличны, она свирепей чумы и черной оспы.

– Безумие ли это? Или малодушие? Или злоба? Или стяжательство?

– А разве стяжательство не безумие?
– возразил Дубль Ве.
– Разве злоба не безумие? Нормален тот, чья душа не взбаламучена этими пороками. Злосчастный Гун делает зло, подхлестываемый безумием.

Они оглянулись, но уже не было видно города.

– Не отдохнем ли мы?
– спросил Дубль Ве.
– Я иду с утра и порядком устал.

И они улеглись в стороне от дороги, подложив рюкзаки под головы. Божьи коровки ползали по ним, и трава дышала в лицо.

– Вы спите?
– спросил Дубль Ве среди ночи.

– Нет.

– О чем вы думаете?

– О нашем городе.

– Я тоже, - сказал Дубль Ве.
– Однако постараемся заснуть, нам предстоит нелегкое странствие.

Но сон не шел к ним, они пролежали до утра, ворочаясь и вздыхая.

И так же прошла вторая их ночь, которую они тоже проводили под открытым небом, уйдя далеко за горизонт. То и дело один другого спрашивал:

– Спите?

– Нет.

– О чем думаете?

– О нашем городе.

А на третью ночь, когда они находились еще дальше, Дубль Ве сказал:

– Поражаюсь, как я мог его оставить на произвол безумцев.

– Я не могу себе этого простить, - сказал Анс.

– Это вирус безумия проник в меня, - сказал Дубль Ве.

– С моей стороны двойное безумие, - сказал Анс.
– Я часовщик.

– Мало ли что выслали. А мы вернемся потихоньку и посмотрим, что можно сделать.

– Я еще немножко поумнел, - сказал Анс.
– Моя дорога - туда, теперь я вижу.

Они отряхнули с одежды налипшие былинки и божьих коровок и пустились в обратный путь.

МАСТЕР ГРИГСГАГЕН УХОДИТ НА ПЕНСИЮ

Он работал на своем месте. На месте Анса сидел новый помощник.

По-прежнему в мастерской на разные лады тикали часы, но теперь они шли назад. Они с таким же рвением улепетывали назад, как когда-то стремились вперед.

Вставив в глаз увеличительное стекло, орудуя шильцем, мастер наставлял нового помощника:

– Раз уж вам выпало счастье работать со мной, используйте это преимущество, глядите, учитесь. Кто такие даже первоклассные часовщики, все эти гангмахеры, штейнфассеры, демонтеры, репассеры и прочие? Хорошие, да, отличные, да, вполне уважаемые специалисты. Я же сделаю из вас художника. Вы сможете выполнять техническую работу и создавать новые конструкции, вне всяких канонов и эталонов. Для часовщика-художника эталоны не существуют, он работает по наитию свыше. Вы спросите: а каждый ли доступен наитию свыше? (Помощник не спрашивал.) Если будете прислушиваться к моим указаниям...

Помощник не прислушивался. Он глядел в окно, где через улицу к мастерской в сопровождении рыжих пиджаков шел Гун.

Мастер сквозь увеличительное стекло посмотрел туда же.

Увеличенный в двадцать раз, Гун был великаном. О пуговицы жилета, увеличенные в двадцать раз! О брови - черные тучи! Ботинки номер восемьсот надвигались как танки.

Танки прошагали в мастерскую.

Помощник вскочил и прокричал:

– Эники-беники!

– Ели вареники!
– возгласили, вваливаясь за Гуном, рыжие пиджаки.

– У вас уютно, мастер, - сказал Гун.
– Ловко вы тут окопались. Ну, как прыгаете?

– Прыгаете, га-га-га!
– загоготали пиджаки.
– Прыгаете, го-го-го, ну и остроумен же, эники-беники!

Мастер вынул увеличительное стекло из глаза. Сразу Гун стал маленьким. Ботинки сорокового размера. Пуговицы на жилете черные, с четырьмя дырочками, в любой галантерейной лавке продаются за копейки.

– Выглядит отвратно, - сказал Гун пиджакам.
– Годишки дают себя знать.

– Годишки, годишки!
– залотошили пиджаки.
– В самый корень смотрит Гун! Годишки дают себя знать.

– На пенсию пора, - сказал Гун.

– На пенсию, на пенсию!
– заголосили пиджаки.

– Позвольте!
– сказал мастер.
– Почему на пенсию? Разве я хуже стал работать?.. Что это?
– спросил он вслед за тем.
– Это мой голос так беспомощно дребезжит? У меня трясенье под коленками? Но ведь без увеличительного стекла он ничтожество, и пуговицы его ничтожные, и эти парни в пиджаках ничтожные. Я покажу им их место. Уймись, трясенье под коленками!

И он сказал с достоинством: