Чтение онлайн

НОЧНОЙ ГОРОД ГУНА

– Как темно, почему так темно?
– бормотал он, тащась по улице.

Он забыл про войну.

Синяя лампочка - много ли от нее толку? Пятнышко еле светящегося голубого тумана и к нему вплотную - мрак.

Во мраке шумели пломбированные липы.

– Почему нет людей?
– вопрошал, спотыкаясь, мастер.
– Разве уж так поздно?

Свернул за угол, на проспект. Магазинные витрины лунно голубели вдоль проспекта, и тут были люди. Крадучись выходили они из домов, горбясь под мешками и узлами. Это грабители возвращались со своего промысла.

Какой-то вор лез в форточку, влез до половины, на улицу торчали его босые ноги.

В лунном свете витрины лежал кто-то, кровь натекла вокруг головы черной лужей.

– Помогите!
– позвал мастер, тряся коленками.
– Убийство!

– Ты что тут чирикаешь, воробушек?
– сказал, выходя из тени, вурдалак в юбке и остроносых туфлях. Мертвыми ямами смотрели его глаза с мелового лица.

– Убили!
– сказал мастер.

Носком туфли вурдалак потрогал лежащего.

– Убили, а тебе что?

В пальцах у него дымилась папироса. На конце каждого пальца красный коготь, и рот кровавый.

– Пошли лучше ко мне, воробушек, я тебе сварю манную кашку.

Вурдалак приблизил к мастеру глаза-ямы и дунул дымом ему в лицо.

– Пошли, не жеманься, чего там!

И второй тут как тут вурдалак - такой же кровавый рот, и волосы начесаны на брови, и папироса в кровавых когтях, только этот вурдалак был не женщина, а юноша. И мастер, смутно глянув, потащился от них прочь, а второй вурдалак попросил у первого прикурить, и убитый лежал у их ног, а потом вурдалаки разошлись в разные стороны, выпуская длинный дым из ноздрей.

На перекрестке круглое здание было обведено целой гирляндой лампочек. Около двери "Для мужчин" много вурдалаков чем-то торговали, ударяли по рукам и отсчитывали деньги. Один сказал:

– Мастер Григсгаген куда-то ползет.

– Это он? Он же обещал помолодеть.

– Осечка, стало быть, ха-ха!

– Ха-ха! Фью-фью!

– Фьюу-у-у-у-у-у-у-у!

– Дойти!
– сказал мастер.
– Дойти, и подняться по винтовой лестнице, и сделать дело. Зря я глазею, и останавливаюсь, и еще разговариваю, я должен сделать дело.

Проспект кончился. Опять стало темно и безлюдно.

– Так ли я иду? Ничего не помню. В какую сторону - в эту, что ли?

И услышал позади постукиванье.

Постукивали костыли по камням.

Так медлительно, с длинными промежутками постукивали они, как тогда в спальне.

– Она идет за мной. Она меня доведет.

Он спросил:

– Правильно я иду?

– Да, - ответил тихий голос.

– Позвольте и мне идти с вами, - сказал кто-то рядом, - не особенная честь со мной знаться, как говорят, я могу, к сожалению, выходить только ночью, потому что днем меня побивают камнями, но не гоните меня, прошу вас. Во-первых, хотите верьте, хотите нет, но в это мгновенье я всей душой с вами, а во-вторых, без меня не может обойтись ни одно событие.

– Кто такой?
– спросил мастер.

– Я дурнушка, которая сочинила хвалебную песнь про Гуна.

– А. Ну все равно, идите.

– Если через парк, - сказала дурнушка смиренно, - то вдвое короче.

– А. Вспоминаю. Пошли через парк.

И они вступили под своды парка, где недавно происходил тот веселый праздник.

Как в глубокую воду, погрузились они в черноту аллеи.

– Это что?
– спросил мастер.

Оттуда и отсюда поднимались вздохи, хрипы, всхлипы, стоны.

– Это те, - отвечала дурнушка, - которым некуда деваться во времени, идущем назад. Вы не видите, вон они спят на скамейках и вон на земле.

Раздался громкий, властный крик.

– А это, - сказала дурнушка, - бездомный грудной ребенок. Он не знает, что он бездомный, и он требует у своей бездомной матери молока и тепла. Надо поспешить, а то скоро рассвет, вас увидят и не пустят.

– Я иду!
– сказал мастер и заторопился из последних сил.
– Иду, иду!

БЕГ НА МЕСТЕ

Спеши, спеши, мастер!

Спеши, пока можешь передвигаться!

Пока не иссякло дыхание до последней капли.

Пока сокращаются мышцы кой-как.

Пока чувствуешь в себе жизнь, неведомо как задержавшуюся.

Пока спят рыжие пиджаки. Спеши, мастер!

Ну же!

– Побежали!
– сказала дурнушка и взяла его за руку.

И, о чудо, он побежал. Быстро-быстро.

Скорей!

Смотри, вычертилось вверху сплетение черных веток. Светает.

Еще скорей! Еще!

Да что это - бежит, а аллее конца нет.

Бежит - и все будто на месте.

Он на месте, а небо все светлей.

– Нажми давай!
– кричат сзади.

Оглянулся - за ним целый людской поток!

– А это кто же?
– кричит он на бегу.

– Те, кто переболел безумием! И выздоровел! Они больше не будут! У них выработался иммунитет!

И все бегут, как он. Вскидывают коленки, кулаки у груди, рычагами ходят локти. И все, как он, почти не двигаются с места.

– Где же выход?
– кричит мастер.
– Далеко еще?

– Близко! Близко!
– кричат в ответ.
– Работай!

Задыхается мастер, пот градом. А выхода не видать.

И все на месте! Все на месте!

– Жми! Жми!

Фу-ты господи, вон он, выход, наконец.

Вон он, вон он.

Еще немножко. Немножко. Совсем немножко.

Чуть еще - и мы до него домчимся, до выхода.

А СОЛНЦЕ ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ВСХОДИЛО

– Жми-жми-жми-жми!
– не переставая кричали мастеру в спину, и он достиг-таки ворот и вырвался из парка.

Солнце всходило. Веера его лучей возносились из-за крыш. И вот чистым пламенем брызнул и вознесся его слепящий лик.

– Поздно!
– сказал мастер и остановился.

– Поздно!
– выдохнули те за ним.

– Сейчас встанут рыжие пиджаки.

– Сейчас нас разгонят.

– Извиняюсь, я пошла, - сказала дурнушка, - а то меня побьют камнями.
– Она исчезла.

– Поздно, - при последнем издыхании повторил мастер.

Отчаянно глянул он на сияющий диск.

– И уже нет времени! Сейчас умру, и все останется как есть!