Чтение онлайн

– Какой мальчик?

– Илль как будто - был?

– Илль был. Если бы вы спросили про других мальчиков, я бы не могла сказать, были или не были, сейчас уже трудно установить, все расплылось. А Илль был. Он хотел путешествовать и открыть материк и чтоб я его встречала и махала платком. И он бы мне привез подарки: бабочек и птиц. Да, он был. Его закопали в большую могилу вместе с другими мальчиками. И поставили железный крест. Один общий, конечно: на каждого отдельно - не напасешься.

– Но почему костыли?
– сказал мастер.
– Ты же бегала.

– Да, вы помните, - сказала Ненни с восторгом.
– Как я бегала. А это, должно быть, вернулось из-за сырости в подвале. И что окно маленькое... Соседки говорят - надо почаще выходить дышать воздухом, но лестница у нас такая высокая, одиннадцать крутых ступенек...

– Ведь я мог успеть умереть - и не увидеть тебя. Зачем это мне перед концом, где она там запропастилась?..

– А сегодня вышла, потому что соседка услышала от кого-то и мне рассказала, что умер Дук.

– Что вы все про соседок?
– спросил мастер.
– Кто есть у тебя кроме соседок?

– Никого. Была мама. Но с тех пор как время пошло назад, очень, знаете, много людей умирает. Я думала о Дуке: мир его праху, вот уж кто был счастливец, так это он.

– У него были громадные преимущества перед людьми, - сказал мастер. Скромность и определенность требований к жизни.

– Все ему давали, что требовалось. И овсянку, и кости, и подстилку...

– Он не знал наших вечных метаний, вечных взрывов неразумных чувств...

– И тепло ему было, и гулять выводили...

– И умирая, он не знал, что умирает...

– Это все вас очень должно утешать, - сказала Ненни, - в вашей потере. Желала бы я прожить, как он.

– Ты хочешь есть, Ненни?

– Спасибо. Если можно, пожалуйста.

– Я накормлю тебя, накормлю.

И он позвал, силясь оторвать голову от подушки:

– Эй, кто там, сюда!

Но никто не отозвался. А ему это усилие не прошло даром. Пришлось долго хватать ртом воздух, пока дыхание вернулось.

– Ненни, - прошептал он тогда, - а ты знаешь, что это я сделал чтобы часы пошли назад?

Она пожала плечами.

– Это знают даже крохотные дети. Ребенка учат говорить "мама" и учат, что часы пустил назад мастер Григсгаген.

– Как же ты пришла, ведь ты меня проклинаешь?

– Я - нет. Я понимаю.

– Понимаешь - что?

– Все. Когда сидишь в подвале, научаешься понимать. Хотели опять быть сильным, ловким, бегать, а кому-то, само собой, пришлось за это заплатить - ну и правильно.

– Считаешь - правильно?

– Люди за все платят, так уж устроено. Кто-то чихнул, а кто-то за его чих головой расплачивается. Я пришла к выводу, что в этом мире платят даже за пустяки - а каково-то расхлебать кашу, которую вы заварили...

Одни платят, другие собирают плату, и те, кто собирает, тоже иногда становятся плательщиками - и тогда говорят, что восторжествовала справедливость. При таких порядках больше ли крови, меньше ли - умных людей смущать не должно.

Вы надеялись вернуть вашу молодость - какое вам дело, кто какую цену за это заплатит? Да если б я надеялась вернуть мои ноги!

– Ты бы о цене не думала?

– Ого!
– сказала Ненни, глаза ее сверкнули, как у тигренка.

– Нехорошо.

– Что нехорошо?

– Жестоко.

– Что жестоко?

– Не думать о цене.

– А вы думали?

– Я думал. Я с этим не посчитался, правда. Но я думал.

– А я бы не стала. Вот еще, очень нужно.

– Ненни, это безнравственно.

– Пусть бы леса и горы потонули в крови, - сказала она и ударила о пол своим маленьким костылем, - только б я могла бегать, как раньше. Гонять ногой камушек. Играть в мячик.

– Ненни, что ты говоришь!

– Прыгать через веревочку! Танцевать! Разве существует слишком большая плата за это? Никакая плата не велика!

– Леса и горы! Кто тебя научил?

– Как кто? Сами пример подают, а когда лежат при смерти, говорят безнравственно. А плевала я на нравственность вашу.

– Мне остались минуты, - сказал мастер.
– Не говори, пожалей меня.

– Я жалею. Мне вас жалко, что у вас все рухнуло. Я знаю, что это значит.

– Прости меня!
– сказал он, зажмурившись.

И долго лежал с закрытыми глазами.

– Прости!
– повторил.
– Прости, что я искалечил и душу твою, и тело, и всю твою жизнь! И даже не в силах тебя накормить, и ты сидишь передо мной голодная.

Она не ответила.

Он открыл глаза, ее не было.

– Ушла. Подумала, что я умер. И страшно стало с мертвецом. Ушла на своим костылях в свой подвал.

Держась за сердце, он сел. Как он смог сесть - непонятно, но сел, и сидел, и не валился обратно на подушки.

– Ну-ка!
– сказал он и спустил ноги с постели.

– Ну-ка!
– и встал на пол этими расслабленными ногами, на которые было напялено две пары шерстяных чулок, чтобы согреть их хоть капельку.

– Детей нельзя!
– сказал он.
– Уж очень они мало погостили. И всего-то гостеванья - видеть нечего, а они только-только пришли по приглашению, разодетые во все новенькое. Нельзя никак.

– Нет уж, всемогущая, - сказал он в пространство, - вы не соблаговолили явиться, когда я к вам взывал, а теперь придется повременить.

– Черт их знает, куда они все позапихали, - бранился он, разыскивая свою одежду.
– Распустились, дьяволы, спят либо удрали гулять, ужо дам им взбучку!

И чтоб светлей стало искать, смахнул со стола книгу, загораживающую ночник.

Долго ли, коротко ли - нашел что надо и оделся. Из бюро достал инструменты и лупу и уложил в чемоданчик.

Никто ему не повстречался, пока он шел по темным комнатам, где светила одна синяя лампочка с улицы.

В передней впотьмах что-то блестело, он, проходя, всмотрелся, потрогал - гроб. Большой серебряный гроб.

– Спят или гуляют, - сказал мастер, - а обо мне позаботились, ничего не скажешь. Все уже готово, смотрите-ка, чтоб предать меня земле и забвению.