Чтение онлайн

– То есть как при чем Малютка?

– Я же не у Малютки брал.

– А у кого?

– У вас я брал.

– У меня? Нет, Геня, у меня ты не брал, я тебе только скромную сумму послал в Батуми, когда ты ко мне дважды обратился, и следом отправил авиапочтой заказное письмо, в котором, откровенно говоря, выразил изумление... Изумление такой просьбой с твоей стороны. Не те у нас отношения, чтобы телеграммы мне слать - гони деньги. Если я в тебе принял участие и устроил на работу, так это в память былого знакомства с твоими родителями, а на иждивение я тебя не брал, и средства не позволяют взять... Сожалею, если ты не успел получить мое письмо, - а может, успел?..

– Не получал я никакого письма. Что вы ерунду наворачиваете!

– Жалко, что не получал. Во всяком случае, письмо сдано под квитанцию и может... фигурировать, при надобности...

– Как это так - не у вас брал, когда вы из рук в руки мне дали?

– Это вздор, из чьих рук; это недоказуемо; важна расписка.

– И расписка на ваше имя.

– Ну-ну-ну-ну!

– Ну да, на ваше!

– Ну-ну-ну-ну!

– На ваше, я читал!..

– Хорошо читаешь, грамотей. Малюткины были деньги, на Малюткино имя и расписка.

– "Цыцаркину" написано в расписке. Я же читал... Я его фамилии и не знаю, очень мне надо знать...

– "Сударкину" написано в расписке, а не "Цыцаркину". Сударкин Малюткина фамилия. А ты прочел - "Цыцаркину"? Хе-хе-хе-хе-хе!
– Цыцаркин затрясся, его щучья морда расплылась от тихого смеха. И Малютка улыбнулся, показав желтые зубы и бледные десны.

– Хе-хе-хе-хе-хе! Ох, не могу! Хо-хо-хо-хо-хо! Сударкина принял за Цыцаркина! Ху-ху-ху-ху-ху! Сударкин, Сударкин, Сударкин, а он прочел Цыцаркин!..
– тихо восклицал Цыцаркин, раскисая от смеха, махая рукой и зажмурив глаза, из которых потекли слезы.
– Ох, комедия!..

– Покажите расписку!
– свирепо сказал Геннадий.

– Покажите ему, - приказал Изумрудов.

Цыцаркин вытер слезы:

– Покажи ему, Малютка. Пусть убедится Да Сударкин там, Сударкин, хо-хо-хо, все в порядке!

– Станьте дальше, тогда покажу, - пропищал Малютка. Геннадий повиновался - отошел.

– Еще дальше, еще.
– Все так же оскалившись, Малютка полез детской цыплячьей рукой во внутренний карман пиджака, достал книжечку - служебное удостоверение, из книжечки бумажку, развернул бумажку и издали показал Геннадию. И тот, напрягши зрение, убедился, что расписка подлинно на имя Сударкина и там написано, что он, Геннадий Куприянов, получил сполна причитающуюся ему сумму... Геннадий рванулся к Малютке, но тот был настороже - обе его руки мигом исчезли в карманах, и в оскаленном мертвецки-желтом лице появилось что-то такое, что Геннадий остановился...

– Порядок!
– сказал Цыцаркин.
– Сам видишь!

– Я закричу!
– сказал Геннадий, беспомощно оглянувшись на него.

– А смысл?
– рассудительно, уже без смеха, спросил Цыцаркин.
– Ну, придет милиция; ведь все равно сядешь. Не уйдешь от правосудия. Не те у тебя мозги, пардон, чтобы выпутаться; а свидетельствовать против тебя будут люди с мозгами - Спинозы по сравнению с тобой. Так что тут дилемма: или ты садишься как пострадавший во имя товарищества, и тогда тебе хорошо; или ты садишься как предатель товарищества, и тогда тебе плохо. Если даже, паче чаянья, тебя оправдают начисто - тебе плохо, Геня. Выбирай.

– Главным пунктом обвинения будет поджог склада, - зашлепал Изумрудов, - этот пункт вам не придется брать на себя, можете быть спокойны, мы докажем ваше алиби.

– Меня не за что сажать...
– пробормотал Геннадий, стоя столбом среди комнаты.

– Геня, ах, Геня, - сказал Цыцаркин.
– Я думал, ты молодой Ахиллес, а ты, бог с тобой, совсем плох. Крошка-Малютка наш, сорок третий год человеку, язва двенадцатиперстной кишки, и тот сильней тебя духом...

– Я ничего не сделал!
– сказал Геннадий.
– Вы мне расписку подсунули... Плевал я на вашу расписку!
– взвизгнул он.
– Пустите меня!

– Геня, подумай...

– Пустите!
– крикнул Геннадий.

– Ну, пусти, - кивнул Малютке Цыцаркин.

– Пустить?
– повторил Малютка, не двигаясь с места.

– Да, постой, Геня, еще вопрос: не ты ли, часом, сообщил в милицию об облигации? А? Ответь по совести. Облегчи душу.

– Конечно, он!
– с ненавистью сказал Малютка.

– Ничего я не сообщал, ну вас к черту, Сашка Любимов сообщил!

– Пустите его, - слегка повернув голову, распорядился Изумрудов. Малютка встал, держа руки в карманах, - он был Геннадию до подмышки, не выше, - и дал дорогу.

В темном коридоре Геннадий долго возился с незнакомыми запорами отворил наконец дверь, выскочил на улицу и пустился наутек по лужам, не разбирая пути.

Он мчался домой. Не к Зинке, а домой, под кров, который единственный мог его укрыть, вразумить, спасти. К сильным заботливым рукам, которые он оттолкнул. Туда, где немыслимы ни обиды, ни счеты, ни ссоры, - о, как он это понял!..

Он был слишком непрактичен и неосведомлен в житейских делах, а в тех, с которыми пришлось столкнуться, - подавно. Он не знал, действительно ли ему угрожает опасность или его просто пугали. Но угроза слишком ужасна. Невозможно жить в такой петле. "Мать, помоги, сними петлю... Мать, что я наделал со своей жизнью..."

Уже ни трамвай не ходил, ни автобус. Город затихал. Дождь припустил как из ведра, мутно светились в водяной мгле фонари. Изредка, с шумом разбрызгивая лужи, пролетала машина. Изредка попадались пешеходы под зонтиками, похожими на черные грибы.

"Как я оправдаюсь, они покажут расписку, будут лгать на меня - как я оправдаюсь, что я наделал! Мама, послушай, я тебе все расскажу. Я тебе расскажу ужасно неприятную вещь, только ты не волнуйся, что у тебя за привычка заранее волноваться, сядь и выслушай спокойно, мне нужен твой совет, а ты волнуешься... Я познакомился с одним типом - ты его когда-то знала, он говорит... Он, оказывается, преступник, - ну какая ты странная, почем я знал, - он не один, их там целая шайка, - да почем же я знал, что ты кричишь, невозможно с тобой разговаривать, - они знаешь что хотят со мной сделать, - мамочка, спаси меня от них!.."

Он мысленно вел с нею этот лихорадочный разговор и стремился к ней, задыхаясь, - казалось, вечность он шагает под проливным дождем, по лужам, казалось - нет конца пути, как в тяжелом сне... Но вот Разъезжая, пустая, ночная, с слепыми пятнышками фонариков на воротах, с смутно чернеющей тушей водокачки на углу. "Кажется, это в наших окошках свет... В наших... Не спят!" Он кинулся бегом.

Маленькая, детская фигура под зонтиком вынырнула из-за водокачки и спешила за ним следом, он не заметил, забыл об опасности. Уже подбегая к своему крыльцу, услышал сзади чмоканье и хлюпанье торопливых чужих шагов, на бегу оглянулся, увидел за пеленой дождя человека под зонтиком "неужели Малютка?" - поскользнулся в грязи и грохнулся с маху, сильно ударившись головой и грудью о ступеньки крыльца. Весь грязный, с облипшими руками, приподнялся, близко засопело, почувствовал удар в спину, - не больно...

Встал во весь рост и медленно стал взбираться на крыльцо - ноги стали как ватные, рубашка наполнялась горячей кровью, нечего было думать преследовать Малютку, удирающего в темень и дождь.

Геннадий успел нажать кнопку звонка - раз, второй и третий, как звонил, бывало, возвещая о своем приходе. Услышал, как три слабых коротких звонка прозвучали в доме. Упав на колени, различил за дверью знакомые летящие шаги матери.

Она распахнула дверь, крикнула и приняла в руки опустившееся тело сына.