На ярмарку штампов, базар велеречийСобрались поэты, пророки, предтечиИ бродят и ищут среди балагановНа вывесках ветхих «цветистых обманов»…И сам я, поэтик и странник по миру,Забрел на базар обновить мою лиру…Какое смятенье! Пройти невозможно,За каждую строчку дерутся безбожно…А я, утомленный, прижавшись к забору,Взираю на стаю, на стадо, на свору…— Какая потеха! И что за охотаТак страстно ломиться в гнилые ворота…В глухой балаган ярлыки зазывают,Стоят продавцы и, скучая, зевают,Торгуют, торгуют — все тем же товаром —«Цепями судьбы» и «любовным пожаром».И цепи, ржавея, звенят на стене,Любовный пожар — сковорода на огне…А дальше — по трубочкам «слезы» в стаканы,На полках развешаны «грезы», «туманы»…— На гривенник дайте мне «крыльев могучих»,А мне на полтинник «лобзаний», да жгучих,Два пуда «позора», «печалей» штук восемь,Немножечко «счастья» и рифму на «осень»…О тут я, не выдержав, страхом объятый,Поспешно покинул базарчик проклятый.
151
Сон. Возможно, импульсом этому стихотворению послужили книжные базары, устраивавшиеся Издательской коллегией парижского объединения писателей, где шла дешевая распродажа книг.
Рыдай опять, свободы вечный дух,Россия вновь осиротела,Еще один святой огонь потух,Еще одна душа перегорела…Ей солнца твоего не увидать,Не вынесла она разлуки…Рыдай, рыдай, отчаянная мать,Детей обрекшая на муки…Теряла ты и потеряла вновь.О, цепенеют дни глухие…За душу кроткую, за подвиг, за любовьРыдай и помолись, Россия.15. II <19>27
152
Рыдай опять, свободы вечный дух. Написано на смерть С. А Иванова.
Мы плыли долго и упорноСтихиям всем наперекор,С огромным ветром стихотворнымВедя серьезный разговор.Нас провожали альбатросыИ чайки реяли во след…Под реей крепкие матросыСебе готовили обед…Скрипели скрепы, пели снасти,Ругался грозный капитан…В единственной прекрасной страстиКипел суровый океан.А ты нас дома ожидалаЗа палисандровым столом,Все думала: «Еще им мало,Еще не вспомнился им дом».Голубушка, в кисейной шалиТряс плечики твои озноб…А мы, беспутные, летали,О рифмы расшибали лоб…О, Пенелопа, ты грустила,И, старый штопая чулок,Ты, как Европа, уронилаС проворной ножки башмачок.21. X <19>27
153
Мы плыли долго и упорно. Нас провожали альбатросы — в сочетании с образом поэтического плавания — аллюзии на «Альбатрос» (1859) Ш. Бодлера и «Золотое руно» (1903) А. Белого: «Встали груди утесов/ средь трепещущей, солнечной ткани./ Солнце село. Рыданий/ полон крик альбатросов». Последнее четверостишие — намеренное смещение мифологических и сказочных сюжетов: Пенелопа штопает старый чулок вместо того, чтобы, как ей «положено», вязать (возможно, заострение образа вышивания Пенелопы из стихотворения О. Мандельштама «Золотистого меда струя из бутылки текла…», 1917), да к тому же, «как Европа» (а не привычно — как Золушка), роняет башмачок.
«О, старость, если б ты могла…»
О, старость, если б ты могла…О, если б молодость, ты знала…Какие важные делаДуша отважная свершала б…Но нет… Вперед не заглянуть,И что прошло, того не стало…Так тянется бесцельный путьБез окончанья, без начала…Воспоминаний страшный груз,Надежды радостные крылья…И голос одиноких муз,Развеянный с дорожной пылью…19. I <19>28
«Есть свет, невидимый глазам…»
Есть свет, невидимый глазам(О я не про лучи Рентгена),Есть свет, неявленный глазамВ непроницаемой вселенной.Но радость редкая данаДуше возвышенной и тонкой,И проясняется онаСветочувствительною пленкой.29. II <19>28
«Мир безграничного томленья…»
Мир безграничного томленья,Мир бледнокровной суеты,Когда же ветром откровеньяСпасешь меня, овеешь ты?Когда возвысишь и взволнуешьИ подлинного бытияВдохнешь стремительные струиВ преображенного меня?Вокруг мучительная смута,Гудит мушиная война,И голова, как шар, раздутаИ дум кощунственных полна.Еще она крепка на шее,Еще могуч земной магнит,Но чую срок — и вот — алея,Она сорвется и взлетитТуда, за пустоту, что разумПостичь хотел и не постиг…И там, взорвясь, зеленым газомОтравит небеса на миг…13. XII <19>29
«Музыкою протекало время…»
Музыкою протекало время…А на черной, гулкой высотеДирижабль нес благое бремя —Души околдованных в мечте…Как летел бесшумно и высокоПраздник, праздник, ты не увидал,Только Ангел — радостно, жестокоМедленною местью трепетал.И когда среди веселой смутыЗародилась трудная заря,Гибели чудовищные спрутыОхватили сушу и моря…Оборвались звездные цепочки,Грузно рухнул купол неземной,Куклы восковые на кусочкиРазлетаясь, падали в покой…27. I <19>30
«Каждое слово о Боге…»
Каждое слово о Боге,Как о мучительном сне…Голос твой, голос не дрогнетНа неоправданном дне…Сердце любовию дышит,Сердце цветет об одном…Как о любви он не слышит,Слабенький, горестный гном?Ах, о любви не узнает,Лире земной не простит…Вещей, что в мире рыдает,Стонет, страдает, горит…22. II <19>30
Я устроил земные дела,Я могу от земли отдохнуть…О, как мира вершина бела,Путь мой снежный, о нежный мой путь…Незакатная музыка дняНад пречистой сияет горой…Муза сердца, ты любишь меня?Я теперь ослепительно твой…Но в окне загудела пчела,Но вблизи задолбил молоток,Но из крана вода потекла —Ополчается яростный рок…Жизни цепкой огромная теньЗаливает осколки огня…Что же? Снова как камень, как пень?Муза мира, ты слышишь меня?15. VI <19>30
154
Я устроил земные дела. Ср. с рефренными конструкциями в стихотворении Ф. Тютчева (Накануне годовщины 4 августа 1864 г.): «Друг мой милый, видишь ли меня?» — «Ангел мой, ты видишь ли меня?» с «Муза сердца, ты любишь меня?» —»Муза мира, ты слышишь меня?» у Луцкого.
Молчи… Твое молчанье свято,Основа слова — немота.Но в некий час да будет снято,Что запечатало уста.Чтоб слушать ангельское пенье,Земную музыку глуши,Храни глубокое томленье,Удел подвижницы души.Преодолей восторг и горе,В непрочной пристани земли.Любви ладья не тонет в море,Иные гибнут корабли.И в некий час, на грани срока,Расступится немая твердь…О, верь, стоуста и стоокаОсвободительная смерть.Какою музыкою медной,Раскрепощенные едваИз немоты твоей победнойВзлетят огромные слова.Зерно умрет, цветок рождая,Живет зерно — и мертв цветокВоистину истоки раяПоэзии питают ток.27. X <19>30
155
Молчи… Твое молчанье свято. Немота, сосредоточенное молчание как предшественник и подготовитель творческого акта один из излюбленных мотивов Луцкого, ср. у него с образами «немой Музы» (Дышать вот этой бездной), «немой лиры» (Вечерняя муза), «немой музыки» (Я закрываю плотно дверь). Образ «ладьи любви» использован также в Подражании Браславскому. Первое двустишие последней строфы — «Зерно умрет, цветок рождая,/ Живет зерно — и мертв цветок» — восходит к евангельской цитате: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Иоан. 12:24).
«Радуйся, гордый и кроткий…»
Радуйся, гордый и кроткий,Мрака не знавший поэт —Вот отзвучали трещотки,Лирное пенье — ответ.Ветер, о, ветер священныйВечером ясным летит.Там в глубине неизменнойЗвездное вече молчит…Слушает мерное пеньеПраведный голос земли,Жизни, о, жизни волненьяМузыку, музыку дли…Радуйся, верный и чистый,Славы ли жаждет поэт?Каждое слово не пристань,Страннику пристани нет.1930