Чтение онлайн

Даже в расстроенных чувствах эта женщина заставляет меня вырабатывать тестостерон литрами.

Думай о чем-нибудь другом, придурок! Бейсбол. Бейсбол. Бейсбол…

Меня осеняет.

— Знаешь, что нам нужно?

— Что?

— Нам нужно сходить в церковь.

Грейс смотрит на меня так, словно я только что сообщил ей, что у нее неизлечимая стадия рака.

— Нет. Нам точно это не нужно.

Я приподнимаю бровь.

— Не особо любишь ходить в церковь, да?

Она решительно отвечает: — Нет. А ты?

Я пожимаю плечами.

— Раньше часто посещал ее, когда был ребенком. Родители ходили каждое воскресенье и меня с собой таскали. Но теперь нет. У нас с Богом… свои разногласия.

Грейс склоняет голову набок и смотрит на меня.

— Нельзя так соблазнительно размахивать таким лакомым кусочком и ждать, что я не клюну.

Наши пальцы сплетаются. Не знаю, когда это произошло.

— Я… однажды, очень давно, попал в аварию. После этого я стал совсем по-другому смотреть на всё остальное.

Грейс замирает.

— Несчастный случай?

Я киваю.

— Все было плохо?

Через мгновение, когда я прихожу в себя после нахлынувших воспоминаний, я тихо отвечаю: — Самое худшее из всего плохого.

Мы смотрим друг на друга. Наконец она шепчет: — Я тоже попала в аварию.

Я не знаю, стоит ли говорить ей, что я уже в курсе, но решаю промолчать.

— Все было плохо?

— Самое худшее из всего плохого.

Я убираю прядь волос с ее щеки.

— Из-за этого у тебя проблемы с памятью?

Она кивает.

— А кошмары?

Грейс ненадолго закрывает глаза. Потом снова кивает.

— У меня они тоже были много лет.

Ее глаза расширяются.

— Правда? Они все еще снятся тебе?

— Почти никогда. Я нашел кое-что, что мне действительно помогает.

Она удивленно моргает.

— Что же это?

Когда я говорю: «Церковь», она заметно сникает.

Я ободряюще сжимаю ее руки.

— Нет, Грейс. Это не похоже ни на одну из церквей, в которых ты бывала раньше. Это та церковь, где ты действительно можешь увидеть Бога.

Она саркастически отвечает: — Да, я уверена, что именно это Джим Джонс говорил всем перед тем, как они переехали в Джонстаун. А потом ты попросишь меня выпить отравленный напиток10.

Я встаю и осторожно тяну ее за собой. Когда Грейс встает на ноги, я спрашиваю: — Ты умеешь плавать?

Она долго смотрит на меня.

— Ты очень странный человек, знаешь?

Я ухмыляюсь.

— Но очень сексуально, да? Я вижу, что ты изо всех сил стараешься не наброситься на меня, потому что я невыносимо сексуален.

— О, еще бы.

Грейс смотрит в потолок и качает головой. Я беру ее под руку и веду к спасению.

Я роюсь в коробках в гараже, что-то раздраженно бормоча себе под нос, когда сзади раздается голос Грейс: — Я не понимаю, что происходит.

— Я не могу его найти! — Я открываю еще одну картонную коробку с одеждой. Так и не найдя то, что мне нужно, я поднимаю голову и кричу во все горло: — Магда!

— Сюжет становится все запутаннее, — со смешком замечает Грейс. — Магда – твоя воображаемая подруга?

— Фу! — я с отвращением швыряю на пол охапку одежды. — Почему у меня так много вещей, которые еще не убраны в шкаф? И вообще, почему у меня так много одежды?

Ах, да конечно. Потому что я – тряпичная шлюха. Мы тут тряпками торгуем.

Я иду через гараж к домофону на стене рядом с дверью, ведущей внутрь. Нажимаю пальцем на круглую черную кнопку.

— Магда! Ты нужна мне в гараже! — В ответ раздается громкое потрескивание. — Магда! Магда!

Треск в трубке стихает. Грубый женский голос сухо отвечает: — Si.

Я так хорошо ее знаю, что могу перевести эти две буквы как «Какого хрена тебе надо, избалованный, надоедливый, беспомощный ребенок».

Я обожаю Магду, но, клянусь, по сравнению с ней Гринч – просто Мать Тереза.

— Где коробка с дополнительными гидрокостюмами? — говорю я в домофон.

— Гидрокостюмами? — удивленно спрашивает Грейс.

Вздох Магды звучит так, будто она тысячу лет ждала, когда материнский корабль вернется на Землю и спасет ее от всех этих придурков на этой планете. Затем в трубке снова слышны только помехи. Она отключилась.

— Черт. — Я поворачиваюсь к Грейс. — Ну, думаю, ты можешь надеть мой костюм, а я надену весенний…

Двери гаража распахиваются со зловещим скрипом металлических петель. В дверном проеме, ведущем на кухню, стоит Магда во всей своей стосорокапятисантиметровой красе, уперев руки в пышные бедра и сверля меня взглядом из-под густых бровей, которые никогда не видели восковой полоски и даже не знакомы с пинцетом.

Как всегда, она одета во все черное, за исключением белоснежного фартука, повязанного на талии. Ее темные волосы с серебристыми прядями аккуратно заплетены в две толстые косы и уложены на макушке в замысловатую прическу, по сравнению с которой прическа принцессы Леи выглядит любительской. Если засунете туда руку, то уже не сможете ее вытащить.

У нее грубая морщинистая кожа, руки как у каменщика, глаза как ножи, а сердце размером с изюм. Но я люблю ее, как родную мать. Которую я, кстати, тоже люблю. Это был не сарказм, а точное сравнение.

— Доброе утро, солнышко! — весело произношу я.

Магда отвечает мне на обиженном испанском, сопровождая каждое слово резким жестом и тыча пальцем мне в грудь.

Я широко улыбаюсь ей.

— Я тоже тебя люблю. И позволь сказать, что сегодня ты особенно прекрасна. Что-то новенькое с прической?

Еще больше раздраженного испанского. Я понятия не имею, что она говорит, потому что не знаю языка, но, кажется, суть в том, что я ленивый, глупый и позорю всех людей с яйцами.

Ворча, она проходит мимо меня, жестом показывая, чтобы я не мешал. Она направляется к одной из трех или четырех десятков коробок без опознавательных знаков, которые я до сих пор не распаковал с момента переезда в прошлом месяце. Она оттаскивает одну коробку от остальных, поворачивается ко мне, указывает на нее и с презрением произносит: — Aqui.