Чтение онлайн

Критик Мюррей Кригер (Murray Krieger) почти согласился со мнением Мартина о том, что «the end of 65 is stronger precisely because it is so tentative», «в завершении сонет 65 наиболее сильнее, именно, потому что он такой неуверенный». (Martin, Philip. «Shakespeare's Sonnets: Self, Love and Art». London: Cambridge University Press, 1972; pp. 154—155).

По определения критика Мюррея Кригера, в повествовании сонета 65: «The soft, almost non-consonantal 'how shall summer's honey breath hold out' offers no resistance to Time's 'wreckful siege of batt'ring days, «Мягкий, почти несогласованный напев: «как долго продлится медовое дыхание лета», где автор не оказывает сопротивления в «беспощадной осаде дней битвы со Временем». (Krieger, Murray. «A Window to Criticism: Shakespeare's Sonnets and Modern Poetics». Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964. 170—173).

Хотя Кригер предположил, что, сонет противостоит времени не в утверждении силы, а уступками слабостей, возлагая надежду исключительно на «чудо», где он предлагает подать апелляцию ко Времени: «May there not be a strength that arises precisely from the avoidance of it?», «Разве не может быть силы, которая возникает именно из-за того, что мы избегаем его?». (Krieger, Murray. «A Window to Criticism: Shakespeare's Sonnets and Modern Poetics». Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964; pp. 170—173).

Черты, сближающие образ юноши из сонета 65 со сценическим образом Юлия Цезаря из пьесы-трагедии Шекспира.

Время — это не просто незримая природная сила, скорее всего наряду с гравитацией является субстанцией создающей закономерности причинно-следственных связей, необходимых для сосуществования всего материального или проявленного мироздания. Именно, эта тема пронизывает сонет 65; где повествующий признает, что Время лишит его юного друга красоты. Однако, рассуждая об этом, автор сонета 65 подразумевал, что время отнимет у него фаворита, либо скорее всего самого себя у него. В конце концов, время поглотит каждого живущего в момент смерти, где нет альтернативы для выбора, хочет ли человек признать этот факт, — либо нет,

Именно, поэтому у него никогда не появится возможность конкретно узнать, когда именно это произойдёт. Примерно такая же сюжетная тема прослеживается, созданного в динамике образа Юлия Цезаря из пьесы Шекспира «Юлий Цезарь» (William Shakespeare «Julius Caesar»). Цезаря, отнюдь не смущает заявление прорицателя в первом акте, хотя Кальпурнии показалось, что на какое-то время удалось удержать Цезаря дома в день его предстоящего убийства на ступенях сената, тем не менее, он всё равно отправился в Сенат.

Фактически Цезарь пошёл навстречу собственной смерти, гораздо более в буквальном смысле, чем Брут, который на самом деле идёт навстречу обладателя меча, которому предстояло его убить. Но обе смерти в контексте пьесы «Юлий Цезарь» лишь только служат прояснению истины о том, что смерть (по истечению отведённого срока жизни) поглотит их, как и остальных независимо от амбиций или планов на будущее; не принимая во внимание далеко идущие планы на будущее. Вполне очевидно, что Цезарь не пошёл бы в Сенат, если бы знал, что его заколют при входе точно так же, как Брут и Кассий не ввязались бы в полномасштабную войну, если бы знали, что умрут до того, как она завершится.

Известно, что подавляющее большинство сонетов Шекспира, включая сонет 65, адресованы молодому человеку, о красоте которого воспеваются дифирамбы на поэтических строках, частной переписки между двумя придворными аристократами.

* Дифирамб — это торжественная, восторженная песня или стихотворение, изначально древнегреческий гимн в честь бога Диониса, со временем превратившийся в образ преувеличенной, необоснованной похвалы, как в крылатой фразе: «петь дифирамбы».

Вполне возможно, что «молодой человек», неким образом находился в позиции Юлия Цезаря в том, что Шекспир, судя по содержанию описывает наличие андрогенных качеств (т. е. женских) в мужчине. Но это не только общая тема — это нечто большее, чем наличие качеств представителей другого пола, это осознанное понимание напряжённости, и как следствие дискомфорт у одного и другого вызванный проявлениями андрогенных качеств. Цезарь, особенно в репликах и диалогах с Кассием, где он был отображён также женственным, как и «молодой человек» в описаниях его красоты Шекспиром. Между тем, повествующий поэт прямо не называет адресата сонетов «мужчиной» потому, что в памяти поэта и драматурга его образ сохранился, как образ осиротевшего дитя, так как и поэт, и юноша провели своё сиротское детство в доме опекуна. Тогда как, сенаторы под воздействием убедительных речей Брута и сам Брут выражали сомнения в способностях Цезаря в качестве правителя из-за его кажущихся слабостей характера, бурно обсуждаемых ими в сенате, как уязвимых сторонах его управления всей римской империей.

В тоже время, поэт и драматург в некоторых сонетах описал юного друга, как обладающего андрогенными качествами, к примеру, в сонете 20, что никоим образом не могло нанести ущерб многолетней дружбы с юным графом Саутгемптоном. Шекспир продолжал его любить всей душой чисто отцовской любовью, не проявляя беспокойства по поводу его андрогенных качеств, как например в строках 1-4 сонета 20, где описал юного друга, так:

— Confer!

«Лицом женским, с росписью Природы собственноручной

Твоей Госпожи-Хозяйки — моей страсти;

Женским нежным сердцем, но незнакомой глубиной

В переменчивых измененьях, как женский поддельный стиль» (20, 1-4).

«A woman's face with Nature's own hand painted

Hast thou, the Master-Mistress of my passion;

A woman's gentle heart, but not acquainted

With shifting change, as is false women's fashion» (20, 1-4).

(Примечание от автора эссе: в ходе семантического анализа сонета 32 строки 4 во фразе: «thy deceased Lover», «твоего усопшего Поклонника» раскрывались интересные детали личной жизни Уильяма Шекспира, где предоставился повод разочаровать сторонников сексистской импозантной версии, обвиняющей Уильяма Шекспира в сексуальных посягательствах на честь и достоинство юноши, адресата сонетов. Дело в том, что критик Эдмонд Малоун (Edmond Malone) в ходе научной дискуссии, рассуждая одном из ранних, сонетов 32, а именно, словах «thy deceased Lover», «твой усопший почитатель» строки 4 выделил особенности написания подобных слов в литературе и частной переписке «елизаветинской» эпохи, следующим образом: «Уместно отметить, что подобные обращения к мужчинам были широко распространёнными во времена Уильяма Шекспира и не считались неприличными. ...У нас много примеров из пьес нашего автора с подобным выражением чувств, использованного в рассматриваемом нами сонете и впоследствии часто повторяющегося. (Cf.! «Coriolanus», V, II, 14: «I tell thee, fellow thy general is my lover», «Говорю тебе, собрат, как твой генерал, ты же мой страстный почитатель»; речь предсказателя в пьесе «Julius Caesar», II, III, 9: «Thy lover, Artemidorus», «Твой страстный почитатель, Артемидор»; речь Одиссея в пьесе «Troilus and Cressida», III, III, 214: «I as your lover speak», «Я, как ваш страстный почитатель скажу»). ... В примерно подобной манере поэт Бен Джонсон завершил одно из своих писем, обратившись к доктору Джону Донну со словами о том, что он его «ever true lover», «извечно искренний почитатель»; а поэт Джон Дрейтон в письме к мистеру Драммонду из Хоторндена любезно сообщил ему, что мистер Джозеф Дэвис (Mr. Joseph Davies) навсегда «is in love with him», «остался в страстных почитателях, именно его»). («Shakespeare, William. Sonnets, from the quarto of 1609, with variorum readings and commentary». Ed. Raymond MacDonald Alden. Boston: Houghton Mifflin, 1916).

Тем не менее, повествующий поэт предполагал, что увековечивание в строках сонетов не является единственным способом увековечивания внешней и внутренней красоты своего страстно почитаемого фаворита таким. По мнению автора сонетов, оказывается существует метод взятый из философских воззрений труда Платона «Идея Красоты», где по определения критика Джорджа Уиндхэма (George Wyndham): «The mystical confusion with and in the friend of all that is beautiful or lovable in the poet and others, is a development from the Platonic theory of the Idea of Beauty: the eternal type of which all beautiful things on earth are but shadows», «Мистическая замешанность всего, что было и в (юном) друге, вместе со всем прекрасным и привлекательным, что было в поэте и других (поэтах), являлось развитием платоновской теории (из труда) «Идея Красоты»: вечного прообраза, по сравнению с которым всё прекрасное на земле — это, всего лишь тени». (Intro., p. CXVII). («Shakespeare, William. Sonnets, from the quarto of 1609, with variorum readings and commentary. Ed. Raymond MacDonald Alden. Boston: Houghton Mifflin, 1916).

Морфосемантический и лингвистический анализ сонета 65, и как противовес, следующий 66-й.

Перед тем как приступить к семантическому анализу сонета 65 стоит переместить фокус внимания для рассмотрения сонета 66, согласно нумерации следующего после сонета 65. Сонеты, стоящие, согласно нумерации Quarto 1609 года перед сонетом 65 детально были рассмотрены во вступительной части данного эссе. Сонет 66 не связан тематически с сонетом 65, тем не менее, он заслуживал детального рассмотрения, в качестве триггера для перехода к следующим сонетам последовательности «Прекрасная молодёжь», «Fair Youth» (1—126), оставаясь связанным общей сюжетной линией. В ходе дополнительного исследования сонета 66 мной была проведена репрезентативная выборка лучших на мой взгляд критических тезисов, отмечающих выдающиеся достоинства сонета 66 Уильяма Шекспира, которые прилагаю ниже.

Пол Элмер Мор (P. E. More, 1864—1937) — американский журналист, критик, эссеист, рассуждая об ультимативной риторике содержания сонета 66, необычайно точно охарактеризовал оттенки гаммы чувств Шекспира, как автора сонета, который контрастно отличается от остальных сонетов всей остротой социальной направленности, как содержанием, так и формой написания: «(Объединяя этот сонет с цитируемыми мной ранее отрывками из пьес «Гамлет» и «Лукреция», мы находим во всех трёх), «...not the mere commonplace lament over the insufficiency of life. The one but the poet's own very personal and very bitter experience. The one word that occurs to me as expressive of his feeling is indignity: if it were not for the sound of the word in connection with so revered a name I should say shame — indignity against the soilure that is forced upon him from contact with the world, shame for his too facile yielding to contamination», «...не просто пошлое сокрушения над неполноценностью жизни. В единственном, но собственном, слишком личном и весьма горьком (жизненном) опыте поэта. Одно слово, что мне пришло на ум, так это полное выражение его чувств, — через унижение: но, ежели бы не звучание этого слова, в связи со столь почитаемым именем, тогда бы Я выразился, как позор — унижение наперекор почве, что навязывалась ему для соприкосновения с (остальным) миром, стыд за то, что он слишком легко поддался осквернению». (Cf.! S. 29, 1—2; S. 36, 9—10; S. 37, 3; S. 88, 6—7; S.90, 2—3; S. 112, 1—2; S. 119, 1—2; S. 121, 1). (Shelburne Essays, 2: 35—37). («Shakespeare, William. Sonnets, from the quarto of 1609, with variorum readings and commentary». Ed. Raymond MacDonald Alden. Boston: Houghton Mifflin, 1916).