Чтение онлайн

— Ты играл в «Гувернантке и развратнике»? В пьесе по моей книге?

Он потирает лоб:

— Моя история не из тех, что заканчиваются счастливо, Вини.

Ах да. Он ведь начал все это, чтобы объяснить, откуда в нем поднялась такая паника, когда он сбежал из зала для вуайеристов. Приходится напрячься, чтобы не поддаться самодовольству и не накинуться с вопросами про постановку. Было красиво? Зрители ахали? А костюмы, какими были? Вместо этого я просто киваю, поощряя продолжить.

— Как ты, наверное, уже поняла, — говорит он, — главная роль включала не просто поцелуй, а сцену секса. Даже несколько. Понятно, что на сцене все не по-настоящему, но выглядело это убедительно. Я знал, что будет сложно, но мне нужна была эта роль. Мне нужен был карьерный скачок. И доход, который помог бы выбраться из долгов. Да, в университете я был вундеркиндом, но за его пределами оказался просто одуванчиком в саду ухоженных роз. Я жаждал эту роль. И получил ее. Прослушивание вышло блестящим — только потому, что там не было поцелуев. Но я знал: любовные сцены не обойдут меня стороной. Я пошел за советом к Грейсону, и он предложил попробовать себя в северном крыле. Думал, если я привыкну к интиму на глазах у публики, мне станет проще играть подобные сцены. Я выбрал в партнерши Мередит. Мы были старыми друзьями с университета. Я ее не любил, но она хотя бы мне нравилась.

В груди предательски колет зависть. Конечно, она ему нравилась. Я ведь увидела ее раньше, чем он утащил меня прочь. Высокая, пухлые розовые губы, роскошные формы и гладкие черные волосы.

Уильям откидывается к перилам, скрестив руки на груди. Его взгляд устремлен в пустоту.

— Я страшно нервничал. Больше, чем перед любым кастингом или выступлением. Но Мередит старалась меня отвлечь. Мне даже удалось начать поцелуй, хоть и сомневаюсь, что он получился удачным. Даже симпатия к ней не смогла заглушить мой ужас перед публикой. Мы дошли до прикосновений, но мне казалось, будто меня и в теле-то нет. Наверное, я как-то продержался достаточно долго, чтобы Мередит решила: я готов к большему. Она сняла с меня рубашку, потом стянула с себя сорочку. И вот, как только она опустилась до уровня талии и оголила ее грудь, я достиг предела. Голова кружилась, я ненавидел то, что чувствовал. Ненавидел все, что происходило. И тогда меня вырвало прямо на нее.

У меня отвисает челюсть:

— Тебя… стошнило. На нее.

— Прямо на ее прекрасную грудь.

Я не успеваю подавить смех. Он вырывается с хриплым всхлипом:

— Прости.

Он едва заметно улыбается:

— Видимо, публичный секс — совсем не мое.

Из меня вырывается новый приступ смеха, но я прикрываю рот рукой, пока не справляюсь с собой.

— И что было потом? Ты ушел из постановки?

— О, Эд, все самое позорное еще впереди.

Я неосознанно подаюсь ближе:

— Ну, расскажи.

— Тебе ведь нравится это, да?

— Немножко.

Я ожидаю, что он тут же замкнется, осознает, как много наговорил. Но он все так же улыбается уголком губ:

— Тогда поведаю и худшее. Нет, я не поступил разумно и не ушел сам. Вместо этого я упорно продолжал репетировать сцены с поцелуями. Режиссер был крайне разочарован моими потугами, но я пообещал, что буду работать над собой. Затем настал день первой репетиции любовной сцены. И не простой — на нее пришли посмотреть коллеги режиссера: продюсер, кастинг-директор и агент по талантам. Большие шишки. Те, перед кем особенно важно произвести впечатление. Как думаешь, какое впечатление я произвел?

Я таращу глаза:

— Пожалуйста, только не говори, что…

— Меня, Уильяма Хейвуда, вырвало прямо на всемирно любимую актрису Грету Гартер.

— Грету Гартер? У тебя была роль с Гретой Гартер?!

Даже я слышала про эту актрису. Человеческая звезда с острова Фейрвивэй. Новая, но стремительно растущая. Настолько, что уже выступала за пределами страны. За месяц до отъезда из Бреттона я ходила с семьей в театр и осталась в восторге от ее главной роли. Она была так же прекрасна, как и талантлива.

— Не один раз, Вини. Дважды.

— Дважды? — я не знаю, смеяться мне или рыдать.

Он кивает:

— В первый раз я попытался списать все на плохое самочувствие. Во второй режиссер понял, что я не тяну эту роль. Он меня уволил, но прежде отчитал за то, что я не сообщил о своей «особенности» заранее. Он был зол и имел на это полное право. Я потратил его время и стал причиной задержки постановки, пока мне искали замену. И хотя это не попало в прессу, за кулисами слухи разошлись. После этого меня звали только в роли второго плана.

У меня опускаются плечи:

— Значит, ты так и не сыграл в моей пьесе.

— О нет, сыграл, — говорит он. — Режиссер великодушно дал мне роль Садовника номер три.

— Я ведь даже не писала никакого садовника.

— Ну, я был примерно, как декорация.

Теперь я начинаю понимать, почему он так отчаянно хочет добиться чего-то в поэзии. Его первая страсть уже потерпела крах. Но у него хотя бы есть вторая. Я не представляю, что бы делала, если бы разрушила свою мечту стать писательницей.

Он вздыхает, и я рассматриваю его в профиль. Как лунный свет ложится на его лицо, обостряя скулы и линии носа. От этого вида забывается все: и наши ссоры, и его надменность. Я вспоминаю, как увидела его впервые — красивого, таинственного. Тогда восхищение сменилось раздражением в один миг. Оно и не прошло полностью, но теперь… теперь все сложнее. Он ведь и правда может быть тем самым надменным ублюдком. Но сейчас передо мной стоит совсем другой Уильям — уязвимый, сломленный артист, который пошел за мной в северное крыло, потому что боялся, что мне там будет так же не по себе, как и ему.

Что-то тихо трескается внутри меня.

Взгляд Уильяма резко метнулся ко мне, словно он услышал, как что-то хрустнуло у меня внутри. Он развернулся в мою сторону, поза была расслабленной — кажется, он оправился от своего унизительного воспоминания — и теперь разглядывал меня из-под прищуренных век. Нас разделяли лишь дюймы, но я не ощущала желания отступить назад.

— Ты и правда впечатляешь меня, Вини.

Я вскидываю бровь:

— Чем именно?

— Тем, что ты совсем ничего не боишься. Это безрассудно, ты упряма, как сорняк, но идешь вперед без колебаний. В северном крыле ты нисколько не смутилась. А я ведь был уверен, что ты упадешь в обморок при виде первого же обнаженного тела.

— Да что ты, это было чудесно! Словно мои персонажи ожили. Я наконец могла изучить позы, которые раньше только описывала. Так жаль, что я не взяла с собой блокнот.

— Ты всегда так методично подходишь к сексу?

Меня слегка задевает его вопрос, но в его голосе нет ни тени осуждения. Видя открытое выражение его лица, я понемногу расслабляюсь.

— Ну, это ведь моя работа. Или ее часть.

— Да, но, если говорить не о писательстве. Тебе вообще доставляет удовольствие физическая близость? Когда мы вышли сюда, ты спросила, не слишком ли я возбужден, но что насчет тебя? Тебя возбуждают такие сцены? Или мысли о них? Если нет — это нормально. Просто интересно.

Я обдумываю его слова. И правда: все в северном крыле реагировали возбуждением, а я вела себя как исследователь. Наверное, это выглядело странно.

— Да, у меня тоже бывают сексуальные желания, если ты об этом. Просто… мне легко абстрагироваться от происходящего и смотреть на все объективно. Когда я наблюдала за теми парами, я вовсе не представляла себя на их месте. Даже не как зрителя. По-настоящему я…

Я осекаюсь, в ужасе от того, что чуть не проговорилась. Ведь только тогда, когда я использовала Уильяма как подопытный экспонат, пытаясь повторить ту позу, я вдруг стала частью происходящего. Когда я встретилась с ним взглядом, почувствовала, где лежат мои руки, ощутила жар его тела, я полностью погрузилась в момент. Моя ладонь в его волосах, пальцы, сцепленные у основания его черепа, вторая рука на его талии, пульсирующая от напряжения его живота, от того, как тяжело он дышал. Мне казалось, сердце сейчас вырвется из груди. И сейчас, когда я вспоминаю это, пульс вновь учащается.