Чтение онлайн

В Советской России интенсивное использование систем личных взаимоотношений для развития инфраструктурной власти государства непреднамеренно привело к созданию ограничений на деспотическую власть государства, которая была официально сосредоточена в центральных органах партии и правительства; а более конкретно — в ведомстве генерального секретаря партии. Однако в отношениях с региональными лидерами официальная власть центра деформировалась неформальными ресурсами власти. Нахождение ведущих членов систем личных взаимоотношений в центральных органах власти обеспечивало региональным руководителям неофициальный доступ к процессу выработки правил. То, что такие системы выходили за рамки организаций, ограничивало механизмы исполнения решений и контроля центральных органов государства. Более того, управление центральными органами периферией зависело от региональных руководителей и их личных связей на основе систем. И, наконец самосознание региональных руководителей как элитной статус-группы укрепляло их убеждённость, что они должны быть включены в процесс выработки правил.

Переплетение неформальных и формальных структур создавало основное ограничение на деспотичную власть, определяя параметры взаимодействия между действующими лицами центра и регионов. В этом плане ограничения на власть можно рассматривать как своего рода институционную структуру в новом государстве [46] . Однако центр не удовлетворяла эта структура. Москва стремилась изменить эти ограничения на власть таким образом, чтобы иметь возможность полностью реализовать свои притязания на деспотическую власть государства, что вскоре спровоцировало внутригосударственный конфликт.

Внутригосударственный конфликт и изменение ограничений на власть

Ограничения на власть в новом государстве выявились в 1930-е годы, когда произошло столкновение действующих лиц из центра и регионов из-за проведения в жизнь политики коллективизации сельского хозяйства. Если бы в то время были задействованы только формальные ресурсы власти, центру не пришлось бы вступать с региональными лидерами в этот длительный конфликт. Однако в первой половине этого десятилетия с помощью неформальных ресурсов власти, находившихся в распоряжении региональных руководителей, можно было эффективно ограничивать формальные ресурсы власти центра. В то время Сталин выразил недовольство существованием ограничений на деспотическую власть государственного центра. Говоря о системах личных взаимоотношений региональных руководителей, он заметил: «…подбирая в качестве работников лично преданных людей, эти товарищи хотели, видимо, создать для себя обстановку некоторой независимости как в отношении местных людей, так и в отношении ЦК партии» [47] . Он также подверг критике самосознание элиты региональных руководителей, заявив: «Один тип работников — это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные и советские законы не для них, а для дураков» [48] .

Однако конфликт 1930-х годов между центром и регионами был не просто спором из-за методов проведения в жизнь политики центра. Это было столкновение между правителем и элитой нового государства из-за институциализации власти и статуса. Разрешение этого внутригосударственного конфликта впрямую влияло на результаты процесса государственного строительства в Советской России. Акторы в центре и регионах по-разному представляли себе тип режима нового государства.

Сталин, как представитель центра, стремился построить бюрократическое абсолютистское государство. В государстве этого типа деспотическая власть государства должна была оставаться персонифицированной и неограниченной. Процесс выработки правил напоминал бы политическую жизнь при дворах средневековых правителей. Правитель, имевший полную свободу действий, по собственной воле устанавливал бы процедуры выработки правил. Участие в этом процессе и распределение власти показывало бы, к кому благоволят при дворе Сталина. Однако для того чтобы создать такую систему власти, было необходимо преобразовать характер инфраструктуры власти с патримониального на бюрократический. Предполагалось деперсонифицировать систему управления, рационализировать её и сделать контролируемой. Членам государственной администрации власть и статус предоставлялись бы в строгом соответствии с формальной бюрократической иерархией.

Региональные руководители, напротив, стремились построить государство с протокорпоративным типом режима. Они стремились прежде всего к тому, чтобы устранить самоуправство деспотической власти. Предполагалось рационализировать процесс выработки правил и контролировать его. Региональные руководители хотели, чтобы их включили в государственный процесс выработки правил, особенно по вопросам, имеющим непосредственное отношение к сферам их ответственности. Таким образом, деспотическая власть была бы официально разделена с элитарными, или корпоративными, органами государства. Создавая процедурные ограничения на деспотическую власть, региональные руководители надеялись укрепить патримониальную систему инфраструктурной власти. Они выступали с собственническими притязаниями на свою официальную позицию как региональных правителей, а также на другие, имевшие стратегическое значение государственные посты в пределах своей юрисдикции. Они хотели свободы действий в решении внутренних вопросов, включая распределение организационных и финансовых ресурсов. Они хотели, чтобы средства государственной администрации оставались персонифицированными, обеспечивая таким образом выживание своих политических аппаратов.

В начале 1930-х годов параметры взаимодействия между лидерами из центра и региональными руководителями определялись основными ограничениями на власть. В то время ни одной из сторон не удавалось создать тип режима, который был для неё предпочтительным. Однако в середине десятилетия и центр, и региональные руководители для достижения своих целей предпринимали попытки выйти за пределы существовавших ограничений. В этом противостоянии региональные руководители потерпели поражение, а центр в конечном счёте добился успеха. К концу 1930-х годов ограничения на власть были изменены таким образом, что центр смог свободно применять официальную бюрократическую власть и силу в своём конфликте с регионами. В результате возник режим, который больше напоминал бюрократическое абсолютистское государство, за которое выступал Сталин, чем протокорпоративное государство, создания которого хотела региональная элита.

В центре внимания данного исследования находится первое поколение региональных руководителей в послереволюционном советском государстве. В этом исследовании они именуются провинциальными [49] комитетчиками (руководителями провинциальных партийных комитетов). Провинциальные комитетчики контролировали основные сельскохозяйственные и зернопроизводящие районы со второй половины 1920-х годов до второй половины 1930-х годов. В это время на них была возложена задача развивать потенциал государства по территориальному управлению в сельской глубинке и в районах с нерусским населением на периферии. Они возглавили кампанию по коллективизации сельского хозяйства, от успеха которой зависело, получит ли государство средства для прямого изъятия доходов в сельской местности. Однако их правление как региональных руководителей оказалось недолгим. В 1930-е годы провинциальные комитетчики были вовлечены в конфликт с лидерами из центра, который к концу этого десятилетия привёл первых к политической и физической гибели.

В ранних западных исследованиях руководители партийных комитетов на местах чаще всего изображались как приспешники Сталина или невольное орудие в его руках [50] . В последние двадцать лет эта точка зрения изменилась, и сторонники новой позиции в большей степени признают независимость региональных руководителей в отношениях с генеральным секретарём партии [51] . А некоторые учёные сейчас утверждают, что именно провинциальные комитетчики подтолкнули Сталина к радикальному политическому курсу в начале 1930-х годов [52] . Несмотря на растущее признание значения руководителей провинциальных партийных комитетов, эти деятели никогда не были объектом специального исследования и оставались малоизвестной группой в западной историографии.

В советской историографии второй половины правления Сталина сведения о руководителях партийных комитетов на местах были фактически стёрты со страниц трудов по истории партии. Провинциальные комитетчики были официально реабилитированы при пересмотре истории партии в начале 1960-х годов [53] . Затем более двадцати лет их официально считали героями и жертвами интриг Сталина. Реабилитация руководителей партийных комитетов на местах, известных как «ленинская старая гвардия», происходила в рамках усилий Никиты Хрущёва, стремившегося возложить вину за сопровождавшиеся насилием перегибы 1930-х годов исключительно на Сталина и его ближайших соратников, не оспаривая, однако, непогрешимости административно-командного государства. В ходе происходящего сегодня в постсоветской России пересмотра исторических событий вновь переоценивается роль руководителей провинциальных партийных комитетов. Сейчас их оценивают более критически, что временами напоминает точку зрения, принятую ранее на Западе [54] .

Данная работа — это первое систематическое исследование в западной науке роли руководителей провинциальных партийных комитетов. В ней отвергается и некогда бывшее наиболее широко распространённым их упрощённое изображение Западом как приспешников режима, и более недавнее их упрощённое изображение как провокаторов, и давнее советское — также упрощённое — их представление как героев. Суть этого исследования отражает сказанная более двадцати лет назад Стивеном Коэном фраза: «Как администраторов и политиков их чаще всего отождествляли с генеральным секретарём. Однако большинство из них было не его безмозглыми политическими креатурами, а самостоятельными, независимо мыслившими лидерами» [55] .

Эти люди не называли себя «провинциальными комитетчиками». Этот термин был пущен в обращение в данном исследовании, так как он включает в себя две характерные особенности этой группы. Во-первых, до вступления в партию, в годы подпольной деятельности, во время Гражданской войны и на государственной службе эти люди оставались региональными «игроками». В конце 1920-х — начале 1930-х годов они выделились в новой государственной элите как подгруппа, расположенная на верхнем уровне региональной администрации. В это время они служили промежуточным звеном между государственным центром и сельской провинцией. Во-вторых, эта когорта выделилась из значительно более многочисленной дореволюционной группы членов подпольных партийных комитетов, или комитетчиков. Их социальный и политический опыт отличался и от опыта старшего поколения основателей партии, и от опыта более молодого послереволюционного поколения. Это отличие стало одной из устойчивых черт самосознания членов этой когорты.