Чтение онлайн

В западной литературе появилась ещё одна точка зрения, сторонники которой стремились объяснить отношения между центром и регионами, сосредотачивая внимание на личностных, а не организационных структурах. Отношения между патроном и подопечным характеризовали движение власти между центром и регионами в обе стороны. Региональные руководители изображались как независимые политики, участвующие в процессе приобретения и использования ресурсов вне контроля центра. Подход на основе отношений «покровитель — подопечный» был впервые предложен Т.X. Ригби в основополагающей статье, объясняющей приход к власти Сталина и последующую эволюцию политики советского руководства [78] . Ригби отмечал, что в начале 1920-х годов в региональной администрации доминировали связанные личными отношениями неформальные группировки, центрами которых, в конечном счёте, становились сильные в организационном отношении партийные секретари, выступавшие в роли покровителей. Когда Сталин вошёл в аппарат Секретариата ЦК, он сумел использовать эти группировки выгодным для себя образом, взяв на себя роль сверхпокровителя. Основываясь на работе Ригби, Грэм Гилл попытался объяснить не только возвышение Сталина, но и самую суть сталинского государства с точки зрения постоянного конфликта между личностными и институционными структурами [79] . Он развил концепцию «патримониального институционализма», чтобы показать, как именно системы покровительства, а не бюрократические системы, соединяли центр с регионами в период после окончания Гражданской войны. Последующим усилиям центра с целью создать надёжную официальную организационную структуру, отмечал он, препятствовали имевшие всепроникающий характер неформальные связи по принципу «покровитель — подопечный», существовавшие во всех региональных аппаратах.

С 1980-х годов подход на основе принципа «покровитель — подопечный» постепенно получил большее признание как альтернатива «неэффективному организационному» подходу. Подходы по принципу «покровитель — подопечный» и «неэффективный организационный», безусловно, не являются взаимоисключающими. В действительности работы Хофа и Гилла вполне можно отнести к категории смешанных моделей, в которых сочетаются аспекты обоих подходов. В обоих признаётся движение власти в обе стороны, внутригосударственный конфликт и независимость региональных руководителей. Однако эти авторы расходились во мнениях относительно главного источника этих явлений. Сторонники «неэффективного организационного» подхода видели его в ограниченности официальных организационных структур. Сторонники подхода на основе принципа «покровитель — подопечный», напротив, — в живучести неформальных социальных структур. Я сформулирую это различие в виде вопроса: была ли основа независимости региональных руководителей побочным следствием бюрократических недостатков центра или она была свойственна системе личностных отношений региональных руководителей?

Подход на основе принципа «покровитель — подопечный» служит отправным пунктом для предпринимаемых в последнее время попыток понять, как в социалистических государствах неформальные социальные структуры переплетаются с официальными организационными структурами и перестраивают их [80] . В рамках этих усилий настоящее исследование, основываясь на выводах Ригби и Гилла, развивает их теорию, способствуя альтернативному объяснению послереволюционного государственного строительства.

В своём анализе систем покровительства, объясняющем победу Сталина в борьбе за руководство в 1920-е годы, Ригби осветил неформальную сторону власти в новом государстве и интерактивную динамику в отношениях между центром и регионами. Однако менее успешным представляется объяснение, почему в 1930-е годы главный покровитель в центре уничтожил в конечном счёте своих подопечных в провинции. Вернувшись к этой теме в написанной позже статье, Ригби подчеркнул, что вероятность стать жертвами чисток была гораздо меньше для тех, кто был ближе всех к Сталину [81] . Однако в своём ответе на критику Ригби уклонился от объяснения того, кто такие эти подопечные. Региональные руководители, которые были явно названы подопечными в первой статье, больше не считались таковыми в этом ответе. Работа Гилла убедительно продемонстрировала, как системы «покровитель — подопечный» заменяли официальную организацию в региональной администрации в 1920-е годы. Однако его вывод, что системы личных взаимоотношений в конечном счёте подорвали процесс государственного строительства, основан на узком взгляде на создание институтов. Неформальные и формальные структуры описаны как взаимоисключающие. Более того, в проделанном Гиллом анализе конфликта между центром и регионами исключены политическая ситуация и люди. Он сосредоточивает внимание на «внутренней сплочённости» политических институтов, однако игнорирует ожесточённую борьбу группировок за доступ к организационным ресурсам и контроль над ними [82] .

В данном исследовании, автор которого стремится расширить объяснения, содержащиеся в литературе на основе концепции «покровитель — подопечный», есть три новации: (1) самосознание элиты как источник независимости региональных руководителей, (2) альтернативные виды систем личных взаимоотношений и (3) системы личных взаимоотношений как средство, способствующее реализации потенциала государства. Во-первых, в настоящем исследовании, как и в работах Ригби и Гилла, говорится, что системы личных взаимоотношений обеспечили региональным руководителям неформальный ресурс власти, независимый от центра. Далее утверждается, что региональные руководители имели общее элитарное самосознание, основанное на романтизированном представлении об их участии в основных противоборствах, которые привели большевиков к власти (см. главу 3). Это самосознание сформировалось независимо от государственных лидеров в центре и было основой представления региональных руководителей о себе как об отдельной статус-группе. Это элитарное самосознание влияло на представление региональных руководителей о своей официальной роли. Конфликт между центром и регионами в 1930-е годы был не просто попыткой уничтожить отношения «покровитель — подопечный», но и отражал борьбу за власть вокруг институализации статуса и ролей в новом государстве.

Во-вторых, Ригби и Гилл сосредоточили внимание на системах покровительства, однако это был не единственный вид взаимоотношений на основе систем, существовавших между региональными руководителями. Дэвид Ноук выявил два вида систем личных взаимоотношений: системы «доминирования», определяемые как иерархические отношения на основе взаимозависимости, и системы «влияния», определяемые как отношения равных без взаимных обязательств [83] . Системы доминирования всегда существовали в советском государстве, в отличие от систем влияния, которых раньше не было, по крайней мере, в той степени, в какой они существовали в 1930-е годы (см. главу 5). Региональные руководители входили не только в системы доминирования на основе принципа «покровитель — подопечный», но также и в системы влияния, пронизывавшие все официальные институционные структуры государства. В 1930-е годы государственные руководители в центре были больше заинтересованы в ликвидации конкретных систем влияния, существовавших в региональных администрациях, чем систем на основе принципа «покровитель — подопечный» в целом.

В-третьих, аргумент Гилла, что системы личных взаимоотношений препятствовали созданию институтов, основан на точке зрения, согласно которой эти структуры были взаимоисключающими [84] . Однако теоретики, занимавшиеся проблемой организаций, уже давно отмечали, что неформальные группы не обязательно сводят на нет возможности официальных организаций, напротив, в некоторых случаях они облегчают их реализацию [85] . Временами системы личных взаимоотношений в регионах действительно работали против интересов центра, но в другое время они помогали расширить его способность управлять (см. главу 4).

В годы непосредственно после Гражданской войны небольшая группа ранее безвестных партийных работников, руководители провинциальных партийных комитетов, стала первой когортой региональных руководителей нового государства. Эти провинциальные комитетчики были продуктом социальной и политической среды внутрипартийных систем личных взаимоотношений, базировавшихся в регионах. Внутрипартийные системы личных взаимоотношений первоначально сформировались в дореволюционном подполье и впоследствии продолжали существовать в послереволюционном государстве на основе сочетания обстоятельственных, психологических и аппаратных факторов [86] .

Системы личных взаимоотношений возникли как стратегия выживания деятелей подполья в дореволюционный период, когда большевистская партия была нелегальной политической организацией. Партия работала тайно, через подпольные комитеты, имевшие типографии, распространявшие пропагандистские материалы, агитировавшие заводских рабочих и набиравшие новых членов [87] . Жизнь работавших в подполье членов комитетов, или комитетчиков, была окружена тайной. В подпольные комитеты проникали информаторы из полиции, собиравшие сведения о членах партии, об их окружении и об их деятельности. Царская полиция имела обширные досье на находившихся в подполье партийных работников. В полицейском досье на Валериана Куйбышева, охватывавшем один год его деятельности в Томске, было более трёхсот страниц. Оно содержало сведения о его не представлявших особой тайны адресах и партийных кличках, подробные описания его повседневной деятельности, сведения о его брате и круге друзей [88] .

Местная полиция стремилась помешать подпольной деятельности партии, арестовывая и отправляя в ссылку ведущих членов комитетов. Частые аресты и ссылки внутри страны были обычным испытанием для подпольщиков [89] . Что касается Куйбышева, то полиция Томска, собрав достаточно доказательств, арестовала братьев Куйбышевых вместе с ещё тридцатью четырьмя подозреваемыми в нелегальной деятельности. Не все члены партии были готовы работать в подполье. Из-за постоянной угрозы разоблачения и наказания многие из них эмигрировали или начинали заниматься легальной политической деятельностью. Чтобы выжить, тем, кто выбрали нелегальную работу, необходимо было соблюдать строгий кодекс поведения. Анастас Микоян, ветеран Бакинского подполья, писал в своих мемуарах, что «условия подполья» требовали от людей «умения хранить тайну, надёжности и преданности делу» [90] . Подпольные комитеты были своего рода тайным обществом с паролями и партийными кличками. Микоян, например, рассказывал о своём товарище по подполью, Камо, который, надев форму офицера царской армии, пришёл в местный полицейский участок, чтобы узнать фамилии агентов-провокаторов, работавших в низовой организации местного комитета большевистской партии [91] .

Чтобы избежать проникновения в свои ряды полицейских агентов, обмен информацией и выработка стратегии осуществлялись через личные контакты. Новые члены принимались в партию только по личной рекомендации давно работающего члена партии, выступавшего в роли посредника. Репутация этого посредника как заслуживающего доверия члена партии была одним из главных моментов. При такой системе приёма новых членов партии существовал дефицит доверия, но оно высоко ценилось. Доверие в данном случае возникало на основе системы, в которой посредник стремится заверить одного игрока в надёжности другого [92] . Такая система доверия, считают учёные, была одним из необходимых компонентов внутреннего функционирования нелегальных организаций — как политических, так и экономических [93] . Таким образом большевистское подполье создавало благоприятные условия для личных взаимоотношений на основе системы, центром которой были пользовавшиеся наибольшим доверием и уважением посредники. Однако противоположность доверию — недоверие. Условия подполья способствовали распространению подозрений и страха среди членов комитетов. Недоверие, в конечном счёте, оставило неизгладимый отпечаток на психологии подпольщиков. В более поздний период из-за недоверия не удавалось установить отношения прочного сотрудничества между членами различных систем личных взаимоотношений, даже в тех случаях, когда это было явно выгодно обеим сторонам.