Чтение онлайн

Руководители провинциальных партийных комитетов входили в региональные системы личных взаимоотношений. В частности, они принадлежали к таким системам, возникшим в местах, где раньше были фронты Гражданской войны.

Три системы времён Гражданской войны были особенно широко представлены среди руководителей провинциальных партийных комитетов: во-первых, юго-восточная, которая начиналась на Средней Волге и распространялась на Казахстан и Среднюю Азию; во-вторых, южная, которая включала Северный Кавказ и Закавказье; в-третьих, юго-западная, в которую входили побережье Чёрного моря и Центральная и Восточная Украина (см. табл. 2.3).

В партийной деятельности руководителей провинциальных партийных комитетов также было много общего (см. табл. 2.4). Они, как правило, вступили в партию либо во время массового притока новых членов в период между 1905 и 1906 годами, под воздействием событий революции 1905 года, либо во время массового притока новых членов в 1913–1914 годах, во время радикализации рабочего движения после забастовок на Ленских золотых приисках в 1912 году. В дореволюционный период они были «профессиональными революционерами», то есть работали в подпольных комитетах.

В анкетах руководители провинциальных партийных комитетов не только отрицательно отвечали на конкретный вопрос, были ли они в «эмиграции», некоторые писали «нет» заглавными буквами и затем ещё подчёркивали это слово для большего эффекта [120] . Такое значение имел этот показатель деятельности в партии, отличавший их от членов партии — интеллигентов. Хотя, например, Роберт Эйхе в дореволюционный период провёл несколько лет в эмиграции, он поспешил отметить, что после прибытия в Англию в скором времени уехал из Лондона на угольные шахты в Глазго [121] .

Руководителей провинциальных партийных комитетов, как правило, не было в Петрограде в феврале 1917 года, они также не играли важной роли в Октябрьской революции. Однако они занимали руководящие посты в революционных военных советах, укреплявших советскую власть на периферии во время Гражданской войны. В начале 1920-х годов они стали заниматься региональной административной работой, создавая местные сети партийных учреждений. В первой половине этого десятилетия они, как правило, по четыре-пять раз переезжали из одного региона в другой на периферии. Например, Варейкис с 1922 по 1930 годы был на административной работе в Баку, Киеве, Средней Азии, Саратове и Центрально-Черноземной области; аналогичным образом Криницкий в тот же период находился на административной работе в Саратове, Омске, Донбассе, Белоруссии и на Кавказе [122] . Новые места работы обычно означали повышение. Большинство руководителей провинциальных партийных комитетов уже имело опыт работы, иногда большой, в тех регионах, куда они в конечном счёте были назначены руководителями в 1930-е годы.

Карьеры деятелей из списка, приведённого в таблице, включали краткое пребывание в должностях в центральных административных органах партии в Москве. Назначение в центральные органы должно было стать для них проверкой и подготовить их к роли потенциальных региональных руководителей. В письме Молотову, написанном в 1925 году, Сталин дал оценку кандидатурам нескольких региональных руководителей для выдвижения в центральное Кадровое управление партии. «Надо подумать об орграспреде, — писал Сталин. — Гей, кажется, не подойдёт. Молод, мало известен, стаж небольшой, не будет авторитетным. Так говорят все, кого ни спрашиваешь. Не подойдёт и Криницкий, или — вернее — он ещё меньше подойдёт, чем Гей (по тем же причинам). Не пора ли взять Косиора, а Гея направить в Сибирь?» [123] На самом деле Гей был повышен в этот раз и был впоследствии назначен руководителем Белоруссии. Косиор на следующий год был назначен в Организационно-распределительный отдел ЦК, после чего стал руководителем Украины.

К концу 1920-х годов провинциальные комитетчики, занимавшие ранее посты в местной администрации, стали руководителями региональных партийных органов. Именно в это время большинство из них стало членами Центрального Комитета партии, что было официальным свидетельством их элитного статуса. К тому моменту, когда они стали провинциальными руководителями, они в большей степени сложились и профессионально, и социально. В анкетах они называли себя просто «партийными работниками», скромно описывая посты, занимая которые, они являлись руководителями регионов, больших по размеру, чем большинство европейских государств. По существу, руководители провинциальных партийных комитетов были советским вариантом губернаторов, или «глав губерний» царского режима. При старом режиме губернаторы выступали в роли наместников царя, то есть лично олицетворяли автократию в регионах [124] . При новом советском режиме руководители провинциальных партийных комитетов обладали такой же чрезвычайной и персонифицированной властью, выступая как олицетворение власти Центрального Комитета партии.

Новый режим поддерживал установление общественного порядка, при котором так или иначе предоставлялись привилегии и возможности тем, кто мог доказать своё происхождение из низов, и особенно из рабочего класса [130] . Не удивительно, что автобиографии руководителей провинциальных партийных комитетов соответствовали этому официальному классовому предпочтению. Наиболее яркой особенностью описания ими своей юности и начала жизни в автобиографиях было его сходство с более общим европейским литературным жанром в изображении рабочего класса. Этот жанр вошёл в моду в некоторых общественных кругах России начала XX века [131] . В автобиографиях руководителей провинциальных партийных комитетов ощущалось его влияние как на стиль, так и на содержание. По стилю эти автобиографии были написаны в форме рассказа от лица автора. В содержании руководители провинциальных партийных комитетов особенно подчёркивали свою способность преодолевать жизненные трудности в молодые годы, свои контакты с радикально настроенными рабочими и стремление учиться у них, а также — организаторский талант и инициативность.

В молодости руководители провинциальных партийных комитетов сталкивались с социальными и экономическими трудностями. Они указывали, что основу формирования их характеров составляло воспитание, жизненный опыт — в противовес образованию. В описаниях детства часто упоминалась упорная борьба членов семьи за преодоление материальных трудностей и социальных барьеров, характерных для жизни низов в царской России. В частности, руководители провинциальных партийных комитетов часто описывали своё детство в неполной семье, экономические трудности, препятствовавшие получению образования и продвижению по социальной лестнице, и раннее начало трудовой деятельности [132] .

В этом плане типично описание детства Менделя Хатаевича и Ивана Кабакова. Хатаевич родился в еврейской семье в Гомеле (Белоруссия), к этому моменту его отец умер, оставив мать с четырьмя маленькими детьми и без средств к существованию [133] . Хотя в детстве Мендель пережил «нужду и лишения», его семья стремилась «не показывать этого окружающим, делать вид, что всё благополучно». В раннем детстве Хатаевич посещал хедер, еврейскую начальную школу. Однако из-за финансовых трудностей он не смог продолжить образование. Он пишет: «Я сдал экзамен в частную гимназию, однако из-за отсутствия средств не смог учиться». Вместо этого в тринадцать лет Хатаевич начал работать разносчиком газет. Аналогичную историю рассказал Иван Кабаков, у которого умерла мать, когда ему ещё не было двух лет [134] . Поскольку его отец был «чернорабочим», постоянно переезжавшим с места на место в поисках работы, Ивана воспитывала бабушка. После окончания начальной школы Кабаков через полтора года был вынужден отказаться от среднего образования «из-за болезни» и «недостатка средств». Он далее сообщил: «Когда мне исполнилось пятнадцать, я купил лошадь и стал работать в Сибири. Через два года лошадь околела. За эти два года я совершил ещё один глупый поступок, женившись в семнадцать с половиной лет».