Чтение онлайн

— Простите меня, — говорит Итан, задержавшись на пороге.

— Не надо извиняться. Входи.

Он двигается рывками, словно воздушный змей, метнувшись сначала к дивану, потом устремившись в кухню.

— Хочешь что-нибудь поесть? — спрашиваю я.

— Нет, я не могу надолго остаться.

Он качает головой, и по его лицу скатываются слезы. Этот ребенок дважды заходил ко мне и оба раза плакал.

Разумеется, я привычна к детскому горю — рыдания, крики, растерзанные куклы, разорванные книги. Получалось так, что обнять я могла только Оливию. Теперь же я раскрываю объятия Итану, широко, как крылья, раскидывая руки, и он неловко прижимается ко мне.

На краткий миг я вновь обнимаю дочь — обнимаю ее накануне первого школьного дня, обнимаю в бассейне во время каникул на Барбадосе, обнимаю под сильным снегопадом. Наши сердца бьются в унисон, словно общая кровь пульсирует в наших телах.

Уткнувшись мне в плечо, он что-то невнятно бормочет.

— Что такое?

— Я говорю — мне правда очень жаль, — повторяет он, высвобождаясь и вытирая рукавом нос. — Очень жаль.

— Все хорошо. Перестань. Все хорошо. — Я смахиваю упавшие на глаза волосы и тем же жестом убираю прядь с лица Итана. — Что происходит?

— Мой папа… — Он умолкает, глядя через окно на свой дом, который в темноте выглядит зловеще. — Папа стал вопить, и мне надо было выбраться из дому.

— Где твоя мама?

Он шмыгает, снова вытирает нос.

— Не знаю. — Пару раз глубоко вздохнув, он смотрит мне в глаза. — Простите. Я не знаю, где она. Но с ней все в порядке.

— Ты уверен?

Чихнув, он смотрит вниз. Там Панч, он трется о ноги Итана. Итан снова чихает.

— Извините. — Опять чихает. — Кот. — Итан осматривается по сторонам, словно удивляясь, что оказался у меня в кухне. — Мне пора идти. А то папа рассердится.

— Мне кажется, он уже рассердился.

Я отодвигаю от стола стул, указываю на него.

Итан смотрит на стул, потом снова бросает взгляд в окно.

— Мне пора. Не надо было приходить. Просто мне…

— Просто тебе надо было выбраться из дому, — заканчиваю я. — Понимаю. Но безопасно ли возвращаться?

К моему удивлению, он смеется коротким желчным смехом.

— Он так важничает. И это все. Я его не боюсь.

— Но мама боится.

Он ничего не отвечает.

Насколько я могу судить, очевидных признаков жестокого обращения с Итаном нет: на лице и руках отсутствуют следы насилия, поведение живое и дружелюбное — хотя он дважды плакал, не надо об этом забывать, — гигиена удовлетворительная. Но это всего лишь первое, поверхностное впечатление. В конце концов мальчик сейчас стоит у меня в кухне, бросая тревожные взгляды на свой дом по ту сторону сквера.

Я задвигаю стул на место.

— Хочу, чтобы ты записал номер моего мобильного, — говорю я.

Он кивает — думаю, неохотно, но сделает это.

— Можете мне его написать? — спрашивает он.

— У тебя нет телефона?

Итан качает головой.

— Он… папа мне не разрешает. — Итан шмыгает носом. — Электронки у меня тоже нет.

Неудивительно. Я достаю из кухонного ящика старый рецепт, пишу на нем. Нацарапав четыре цифры, я понимаю, что это старый рабочий номер горячей линии для моих пациентов. Как шутил, бывало, Эд: «1-800-АННА-СЕЙЧАС».

— Извини. Не тот телефон…

Я перечеркиваю цифры, потом записываю правильный номер. Поднимаю глаза — Итан стоит у кухонной двери, глядя через сквер на свой дом.

— Тебе необязательно идти туда, — замечаю я.

Он поворачивается. С сомнением качает головой:

— Все-таки мне пора.

Кивнув, я протягиваю ему листок. Итан засовывает его в карман.

— Звони в любое время, — говорю я. — И дай этот номер маме, пожалуйста.

— Хорошо.

Он идет к двери, расправив плечи. Полагаю, собирается с духом для битвы.

— Итан?

Он поворачивается, уже держась за дверную ручку.

— Я серьезно. В любое время.

Кивнув, он открывает дверь и выходит.

Я возвращаюсь к окну, смотрю, как он шагает мимо сквера, поднимается по ступеням, вставляет ключ в замок. Помедлив, делает глубокий вдох. Потом исчезает в доме.

Два часа спустя я допиваю последние капли вина, ставлю бутылку на кофейный столик. Медленно приподнявшись, клонюсь в сторону, как секундная стрелка часов.

Нет. Надо дотащиться до спальни. До ванной.

Стоя под душем, я чувствую, как мой мозг затопляют события последних нескольких дней, заполняют расщелины, накапливаются в пустотах — плачущий на диване Итан; доктор Филдинг, с его высоковольтными очками; Бина, упирающаяся ногой мне в позвоночник; водоворот того вечера, когда у меня была Джейн. Дэвид с ножом. Алистер — хороший муж, хороший отец. Те вопли.

Я сжимаю флакон с шампунем, рассеянно втираю его в волосы. У моих ног поднимается прилив.

И таблетки — боже, таблетки. «Это сильные психотропные препараты, Анна, — советовал доктор Филдинг в самом начале, когда я сидела на обычных болеутоляющих. — Пользуйтесь ими ответственно».

Я прижимаю ладони к стене, свешиваю голову, прячу лицо в темной пещере волос. Со мной — внутри меня — что-то происходит, что-то опасное и новое. Во мне укоренилось какое-то ядовитое дерево, оно растет, раскидывает ветви, его побеги оплетают мои кишки, легкие, сердце.

— Таблетки, — шепчу я, и мой тихий голос почти не слышен из-за шума душевых струй, словно я разговариваю под водой.

Моя рука чертит на стекле какие-то иероглифы. Я открываю глаза и читаю их. Вновь и вновь я пишу на двери душевой кабинки имя Джейн Рассел.

Он лежит на спине. Я провожу пальцем вдоль дорожки из темных волос, разделяющей его торс от пупка до груди.

— Мне нравится твое тело, — говорю я.

Он со вздохом улыбается.

— Не надо, — просит он, и потом, пока я глажу изгибы его шеи, перечисляет все свои изъяны — это сухая кожа, из-за которой спина у него напоминает плитку терраццо; родинка между лопатками, как эскимос, затерянный во льдах; покоробленный ноготь на большом пальце; шишковатые запястья; крошечный белый шрам, перечеркивающий ноздри.

Я трогаю пальцем шрам. Засовываю мизинец в его ноздрю, он фыркает.

— Как это случилось? — спрашиваю я.

Он накручивает мои волосы на большой палец.

— Это сделал мой кузен.

— Я не знала, что у тебя есть кузен.

— Даже двое. Это был мой кузен Робин. Он поднес к моему носу бритву и сказал, что порежет мне ноздри, чтобы у меня осталась одна. И когда я покачал головой, бритва сделала свое дело.

— Господи.

Он с шумом выдыхает.

— Да уж. Если бы я кивнул в знак согласия, все было бы нормально.