Чтение онлайн

– Я не знаю, о чем он думал, когда каждый день выпивал по бокалу виски, который любил его отец… Могу предположить, что если у него и была какая-то привязанность к вещам, то, наверное, только к этому виски.

Маяко подобрала упавший на снег лепесток рождественской розы и положила его на голову снеговику. Мне вспомнился вчерашний вечер. Когда мы осматривали место происшествия и, в частности, мусорные ведра в кухне, на самом верху ведра для несжигаемого мусора, как сейчас помню, лежала белая керамическая бутылка. Видимо, это и был тот журавль. В таком случае, вероятно, его любимый виски закончился, и поэтому вчера он выпил другой.

– Вы тоже посмотрите студию?

– Э-э, что ж…

Я пошла по снегу след в след за Оцукой по направлению к деревянному домику. Разувшись, вошла внутрь. Прямоугольное пространство площадью где-то в шесть татами [468] , с большим мансардным окном, выходящим на север. Два пустых мольберта. Один деревянный стул со спинкой. Запах прогорклого растительного масла – наверное, от масляной краски. В углу, похоже, специальные полки для хранения картин. Деревянные рамы слева и справа образовали лесенку, на каждой ступеньке лежали холсты. Лесенка отличалась от обычных полок, здесь полкой служил сам холст, и лежали они, не соприкасаясь друг с другом.

Я подошла к одной из полок. У соседней полки стоял Оцука, с большим энтузиазмом рассматривающий картины и не обращающий на меня никакого внимания. Я осторожно вытащила один из холстов, лежавших ближе всего ко мне… Что это, дерево? Монохромная картина, в центре возвышается нечто, похожее на брокколи серого цвета. На темном фоне мелко выписаны то ли какие-то знаки, то ли объекты – непонятно. Некоторые объекты похожи на людей. Что выражает эта картина, неизвестно, но, несомненно, чтобы написать ее, потребовалось много времени и сил.

Я посмотрела другую картину. Она тоже монохромная. Я с первого взгляда поняла, что это автопортрет. Не знаю, специально ли это сделано, но картина написана очень грубыми мазками. Кажется, в них слышится дыхание художника, работавшего над этой картиной. Из-за крупных мазков выражение лица героя неопределено, можно подумать, что он или сердится, или печалится. Но, по крайней мере, он не похож ни на фотографию автора в интернете, ни на лицо мертвеца, обнаруженного в доме-башне. Это лицо что-то выражает. Рот немного приоткрыт, как будто герой хочет что-то сказать, но, разумеется, что он хочет сказать, неизвестно.

Я вспомнила, как давно, в детские годы, играла с друзьями на территории храма неподалеку от дома в Мияги. Тоже была зима, мы увлеченно лепили снеговиков и зайчиков, не заметив, как стемнело. Мы заспешили домой, выбежав из храма. Пробегая через главные ворота, я вдруг обернулась. На меня смотрел страж ворот Нио [469] , стоявший в деревянной раме с натянутой металлической сеткой. Его рельефное лицо в темноте потеряло цвет, и его выражение, как на этой картине, стало непонятным, привлекал только открытый рот. В тот момент я ничего особенного не почувствовала, но, вернувшись домой, подумала, что он что-то хотел сказать мне. Но что? Я не могла найти себе места. Чем больше я об этом думала, тем сильнее мне казалось, что он говорил что-то страшное, что-то плохое. И с тех пор в течение долгого времени я пробегала через главные ворота храма, опустив голову.

Я посмотрела еще несколько картин. Все черно-белые. Все показывают мир, из которого исчез цвет. Откровенно говоря, на такие картины не хочется смотреть по несколько раз. На каждой из них справа внизу стояла подпись: Shoichi Takizawa. Может, мне показалось, но Shoichi написано более мелким и толстым шрифтом, чем Takizawa.

– Госпожа Михама… – окликнул меня по-странному хриплым голосом стоявший у соседней полки Оцука.

Я посмотрела в его сторону. Раздувшееся лицо, как будто его надули воздухом или чем-то еще, поступающим через шланг, прикрепленный позади головы, глаза так широко раскрыты, как будто пытаются вытолкнуть очки. Это явно не нормальное положение дел. Я замешкалась, на моем лице застыл немой вопрос. Оцука тоже молчал. Он немного приподнял холст, который держал в руках. Но какой смысл показывать оборотную сторону картины? Я обошла и взглянула на полотно.

Картина – горизонтальная, фон – бездонная тьма. Наверное, просто используя черные краски, такую совершенную тьму не выразить. Фон выписан аккуратными мазками, на поверхности практически нет неровностей. А вот то, что на переднем плане, писалось таким количеством слоев, что, даже закрыв глаза и прикоснувшись к холсту одними пальцами, можно понять, что там написано. Сначала я подумала, что это человек, который лежит на абсолютно темном полу. Но подумала потому, что в голове у меня был образ Такидзавы Сёити, тело которого я видела в доме-башне. Вероятно, на самом деле это портрет распятого. Грубое бревно, написанное вверху по центру холста, которое обращено к зрителю, высвечиваясь во мраке. У мужчины с безразличным выражением лица, похожего на Такидзаву Сёити, кисти обеих рук перекрестно прикреплены к дереву, сам он висит на нем. Однако руки не привязаны к нему, похоже, мужчина висит на дереве, зафиксированный каким-то другим образом. Над пересеченными руками изображен карандаш. Искривленными, как крюки, пальцами герой пытается дотянуться до него.

– Это не может быть случайностью, – на следующий день после общего собрания отдела сказал Оцука, выразив на лице все свои эмоции, что было для него необычно.

– Намеренно воспроизвести своим телом то же самое, что и на полотне, и умереть… Для этого должна быть какая-то причина.

– Но начальник говорит, что причины нет.

Мы доложили об этой картине руководству и предложили увеличить количество следователей, переведя происшествие в разряд преступлений. Но наше предложение было отклонено.

Оцука, судя по всему, был с этим не согласен. Я же предполагала, что так и случится.

– Все-таки самоубийство – это самоубийство. Оно не входит в разряд преступлений.

Насколько бы загадочным оно ни было.

– Значит, «абсолютный шедевр» Такидзавы Сёити, о котором говорила Маяко, – это автопортрет. Это, скорее всего, и есть та самая картина, – сказал Оцука громко и решительно, спускаясь с лестницы.

Мы собирались отправиться в Парламентскую библиотеку. Нам нужно было проверить прошлые интервью – не говорил ли Такидзава Сёити что-нибудь о картине, которую мы нашли у него в студии. Его неоднократно просили дать комментарий по поводу работ его отца, и он часто появлялся на страницах журналов по искусству. Может быть, читая эти интервью, мы сможем что-нибудь нащупать? Разумеется, мы не собирались читать все статьи, какие попадутся нам под руку. Вчера вечером я присмотрела те, которые могут оказаться нужными, на сайте библиотеки.

– Помнишь, мы вчера спрашивали Маяко: «Это та картина, которую Такидзава Сёити называл своим “абсолютным шедевром”?» Она ответила, что не знает. Похоже, Маяко увидела картину впервые, когда мы показали ее ей. И она только качала головой. Это и понятно, раз она никогда не видела ни одной картины, которую написал ее муж.

– Интересно, а погибшая Рэна? Знала ли она о существовании этой картины?

– Меня тоже очень беспокоит этот вопрос.

Если предположить, что Рэна знала о картине, то что она могла подумать, увидев мужа, умершего в точно таком положении? Рэна погибла сразу после того, как увидела тело. Возможно, ее смерть каким-то образом связана с картиной. Может быть, она что-то упоминала о положении тела в разговоре с Иидой Такуми перед самой своей смертью? Я хотела уточнить это у Ииды, но со вчерашнего дня он не отвечал на звонки. А в компании сказали, что он заболел и не вышел на работу.

– Оцука, ты ведь разбираешься в искусстве – у тебя нет никаких идей? Почему Сёити умер именно таким образом? Может, тем самым он хотел что-то сказать?

– Нет, это не связано с искусством. Если он хотел что-то передать, то проще всего это было бы сделать с помощью текста.

Да, действительно, это так. Следователь не должен оперировать всякими «если бы да кабы», но как было бы здорово, если бы Такидзава Сёити написал какую-то предсмертную записку. Я не переставала об этом думать.