Чтение онлайн

Но первым делом нужно было разобраться с текущим вопросом, с этим внезапно возникшим хвостом из ее прошлого: выявить, затем отсечь, затем прижечь.

В Рипли она получит отличную возможность увидеть глазами Мартина Перселла группу людей, знавших ее брата, и вытянуть из него любые воспоминания и впечатления, используя образцы их творчества. Возможно, что-нибудь всплывет во время прогулки по кампусу. Возможно, появится какая-то случайная зацепка, которая укажет на чье-нибудь враждебное присутствие, на темную лошадку, внушавшую ее брату достаточно уважения, чтобы поделиться своим творчеством, хотя бы даже из желания похвастаться.

Прежде всего ей нужно будет составить конкретное мнение о самом Перселле. На данный момент ничто в их общении не указывало, что он знал Эвана ближе, чем любой почитатель его талантов, которые всегда вились вокруг ее брата – звезды старшей школы, обаятельного бармена, а возможно, и трезвенника (самопровозглашенного) в последние годы жизни. Эван был создан для похвал, его баловали, когда он был ребенком, подбадривали, когда он был спортсменом, поддерживали на плаву, когда он был владельцем таверны, и Анне не хотелось даже думать, какого успеха он мог бы достичь, став автором «беллетристики». Какая бы судьба ни ожидала его книгу в кругу нью-йоркских литераторов, на которых равнялся Джейкоб Финч-Боннер, Анна понимала, что в Вермонте Эвана Паркера носили бы на руках. Журналы вроде «Вермонта» и «Янки» осыпали бы почестями такого самородка, а на Общественном радио города ему устроили бы собственное шоу, чтобы все слушали, как он говорит о себе, любимом. «Дебютный роман уроженца Вермонта вошел в список бестселлеров „Нью-Йорк Таймс“», – заявляла бы «Берлингтон Фри Пресс». Колледжи Беннингтона и Миддлбери, писаясь от счастья, пели бы ему дифирамбы. Конечно, Вермонт не испытывал недостатка в писателях, но Эван Паркер был особенным – «своим», и это в корне меняло ситуацию. Родился в Вермонте? Получил образование в Вермонте? Жил и работал в Вермонте, да еще и будучи типичным представителем рабочего класса? Да уж, этот романист не был выходцем из семьи браминов, которые круглый год живут где-то в Стоу, а дети их учатся в Грин-Маунти или Патни (в свободное от сноубординга время) [370] . Нет, Эван Паркер был не из таких; может, его предки и являлись преуспевающими владельцами каменоломни, но теперь, после полутора столетий классической для янки нисходящей мобильности, он едва сводил концы с концами, как и бо^льшая часть населения штата. Могло ли быть более красноречивое свидетельство этого, чем фигура автора за барной стойкой? Каждый либерал от Браттлборо до Портленда, читающий «Нью-Йоркер», стоя бы аплодировал Эвану Паркеру, вермонтскому самородку.

Слава богу, кармическая справедливость (в лице Анны) этого не допустила.

Она позвонила в «Рипли Инн» и забронировала номер. Она также спросила, можно ли заказать ужин, но ее собеседница рассмеялась.

– О, нет необходимости. Просто заходите и чувствуйте себя как дома. У нас тут все по-простому.

Другими словами, ее ждут замороженные гамбургеры и пицца без затей. Может, тарелки петрушкой украсят, чтобы выглядело изящнее. Боже, как она ненавидела Вермонт.

Мартин Перселл, в красном пуховике-безрукавке поверх белой рубашки с зеленым льняным галстуком, ждал Анну в вестибюле «Рипли Инн». Она приехала прошлым вечером и между делом, пока хозяин гостиницы регистрировал ее, дала ему знать, а затем – и официантке в ресторане (ресторан оправдал ее опасения), с кем они имеют дело, а с утра не преминула просветить и хозяйку соседней кофейни, где завтракала. В городке Рипли – уже и так умирающем, а теперь еще и с буквально разваливающимся кампусом через дорогу от гостиницы – жизнь едва теплилась, но уже на второй день ее пребывания здесь бо^льшая часть местного населения знала, что к ним пожаловала вдова писателя, когда-то преподававшего в их колледже, что она приехала увидеть эти места, так много значившие для ее мужа, и познакомиться с одним из его бывших студентов. Кроме того, все, с кем она пообщалась, также были в курсе ее проекта по составлению антологии студентов ее покойного мужа – вот уж действительно святая любовь! Анна великодушно представила Перселла хозяину гостиницы, когда тот проходил через вестибюль.

– Ах да, – сказал он. – Из Берлингтона.

– Южного Берлингтона. Я учитель.

– Рады вас видеть, – сказал хозяин гостиницы и пошел по своим делам.

Вскоре они вышли на улицу и, перейдя дорогу, приблизились к воротам бывшего кампуса; табличка с названием колледжа Рипли утратила две последние буквы [371] .

– Какой позор, – сказала Анна.

– О, это грустная история. Вся эта часть штата, знаете ли, несколько в упадке.

– Кто-то говорил мне, что ее называют Северо-Восточным королевством, – сказала она. – Не знаете почему?

Он плавно перешел в режим учителя, предсказуемо душный, и прочитал ей лекцию об этом регионе. А далее посвятил в историю собственно колледжа: основание в годы Великой депрессии, экспериментальная и прогрессивная философия, отчаянный переход на очно-заочную форму обучения в 1990-х и далее по нисходящей.

– Кому это теперь принадлежит? – спросила она, глядя на ветшавшие здания и запущенные дорожки.

– Я не уверен. Возможно, штату Вермонт.

Они остановились посреди того, что некогда, вероятно, было четырехугольным двором; во всяком случае, с трех сторон его окружали здания почтенного возраста, а с четвертой темнел лес.

– Помню, у нас тут было барбекю в первый вечер. Стояли столы для пикника. Вон один до сих пор стоит.

Она увидела его рядом с уличным грилем, вмурованным в цементную платформу.

– Наверно, здесь я и познакомился с Джейком. Но чего-то конкретного не припомню. Здесь все были – и преподаватели, и студенты.

– Ну, расскажите, что помните, – сказала она, стараясь казаться не слишком заинтересованной.

Он стал рассказывать о своем профессоре, который остальное время года преподавал в Колби, и о других достославных членах преподавательского состава Рипли по магистерской программе писательского мастерства: о поэтессе по имени Элис (хотя сам он с поэтами не особо общался – что со студентами, что с преподавателями) и о «мультижанровом» молодце по фамилии Рикардо (имени его он вспомнить не мог).

Анна не стала настаивать на подробностях. Позже, когда они будут просматривать заявки, она сможет расспросить его обо всех и каждом. Сейчас было не время проявлять лишний интерес.

– Вот здесь проходили наши занятия, – сказал Перселл, указывая на жалкий образец академического шлакоблока.

Казалось, это здание было создано для того, чтобы лишить даже малейшей надежды или радости всякую душу, занесенную сюда по воле злого рока.

– Уй, – вырвалось у нее.

– Что?

– Ну, просто… страшное такое.

Он посмотрел на нее.

– Правда? Я никогда не думал об этом, не придавал значения. Комната, полная писателей, – это все, что меня заботило. Я никогда еще не был в комнате, полной писателей. Кажется, вы упоминали, что у вас нет степени по писательскому мастерству?

Ее удивило, что он произнес это с вопросительной интонацией.

– У меня? Нет. Я и не думала быть писательницей, не то что получить степень. Это как-то само случилось.

– О, в самом деле?

Ну вот, и он туда же. Она так и слышала: «Не думали, пока ваш муж не проложил вам дорогу, а его агент с издателем сжалились над вами и подписали договор мечты на вашу скромную вдовью пробу пера».

– Я работала в подкастинге и на радио, – сказала она с невинным видом. – Как думаете, можно нам зайти внутрь?

Она прошла за ним к парадному входу, и дверь со скрипом впустила их. На стене висела табличка, сообщавшая:

«КОРПУС НАЗВАН В ЧЕСТЬ РИЧАРДА ПЕНГА, ВЫПУСКНИКА РИПЛИ 1958 ГОДА, ЧЬЯ ЩЕДРОСТЬ К КОЛЛЕДЖУ БУДЕТ ВНУШАТЬ БЛАГОДАРНОСТЬ ВСЕМ БУДУЩИМ СТУДЕНТАМ».

– И как, внушала? – не сдержалась она.

– Что?

– Внушала ли щедрость Ричарда Пенга благодарность всем будущим студентам?

– Не могу сказать. Никогда не замечал этой таблички.

«Ладно, проехали», – подумала Анна.

– А вы знаете, где Джейк вел занятия?

Аудитория располагалась наверху, через коридор от класса Перселла, учившегося у профессора Колби. Они поднялись по лестнице и прошли по коридору. В воздухе витал слабый запах плесени, а верхний свет, который Перселл включил у мужского туалета, стал гнетуще мерцать. Хорошо, что вообще включился.

– Здесь, насколько я помню, – сказал он и открыл дверь, за которой оказалось не менее безотрадное помещение: обшарпанный шлакоблок и офисная мебель – письменный стол, длинный стол для семинаров и стулья.