Чтение онлайн

Хайнлайн задумчиво потер подбородок, в то время как Марвин объяснял, что в тот день в «Лавке деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» продавался паштет из говяжьей вырезки в портвейновом соусе с тушеным луком-пореем. Паштет этот, вспомнил Хайнлайн, он подавал своему отцу и Марвину на ужин. Старик тогда отвратительно оскорбил мальчишку, а позже и самого сына – за то, что тот отказался содействовать ему в самоубийстве. Ну что ж, Марвин исполнил его просьбу позднее, но сейчас это уже казалось несущественным. Важно было то, что в тот вечер Хайнлайн был необычайно раздражительным, смертельно уставшим и почти не спал предыдущей ночью – мучимый кошмарами, он видел в подъезде фигуру Никласа Роттмана, который выходил из подвала с алюминиевым ящиком в руках.

С первыми лучами рассвета, около пяти утра…

Это можно было определить с точностью до минуты, потому что Хайнлайн слышал бой башенных часов на рыночной площади. Один удар, ровно в пятнадцать минут после пяти. Пять часов пятнадцать минут.

Над второй числовой строкой – 27 070 130 – Хайнлайн долго размышлять не стал. Речь шла о той самой ночи, когда он с объявляющейся простудой лежал в постели после того, как помогал Бритте Лакберг разгружать ее товар под проливным дождем. Что именно происходило в полвторого ночи в подъезде, он не знал, но утром заметил следы – отпечатки сапог того, кто заменил пропавшие ящики двумя новыми.

Норберт прочел последнее сообщение с планшета и тоже записал числовую комбинацию. Потом, на некоторое время задумчиво уставившись в пространство, достал радионяню из-за банок с приправами и поинтересовался у Марвина, сможет ли тот после закрытия магазина задержаться для срочной дополнительной смены.

– Я не знаю точно, с чем нам придется иметь дело, – сказал он, когда Марвин, как и ожидалось, согласился. – Но боюсь, это будет бурная ночь.

На кухне Марвин находился в наибольшей безопасности, и потому около полуночи Хайнлайн велел парню занять там свой пост. Убедившись в последний раз, что радионяня исправно работает, он строго-настрого наказал Марвину подать сигнал при малейшем шуме, а главное – ни в коем случае не покидать своего укрытия (ни при каких обстоятельствах, Марвин!), и только после этого поднялся наверх, в свою квартиру. Там из-за чуть приоткрытой створки окна в своей комнате он приготовился нести дозор, чтобы, подобно второму часовому на бастионе, следить за каждым движением на пустынной улице перед домом.

Время тянулось, секунды складывались в минуты, а Хайнлайн неподвижно стоял в темноте и сквозь щелку в занавеске внимательно всматривался в улицу. Поле его зрения было ограничено, но он знал: если кто-нибудь рискнет войти в дом, этот человек не ускользнет от его взгляда.

Что бы ни произошло, согласно последним цифрам в недавнем сообщении, все должно было свершиться ровно в четыре часа утра. До этого момента оставались еще часы, но Хайнлайн не ощущал ни малейших признаков усталости. Ни страх, ни паника не тревожили его – напротив, в груди нарастало едва уловимое, но непрестанное покалывание, похожее на электрический разряд, который держал его в состоянии острейшего напряжения и бодрствования, не давший ему сомкнуть глаз.

О себе самом он тревожился меньше, куда больше – о Марвине. Пока мальчик строго выполнял инструкции, непосредственная опасность ему не угрожала. Но Хайнлайн напомнил ему о пистолете Адама Морлока, спрятанном в ящике под кассовым аппаратом, который в крайнем случае мог стать последним средством обороны. Хайнлайн знал: в мире, где каждый может стать мишенью, не грех дать слабому хотя бы призрачную надежду на защиту – пусть и в виде оружия, которое в иных обстоятельствах казалось чуждым его мирному ремеслу.

Ночь была прохладной и влажной; в парке напротив с деревьев начали осыпаться первые листья, кружась и тихо ложась на землю. Хайнлайн вслушивался в шумное веселье у забегаловки, в крики пьяных, что один за другим исчезали в темноте, и наблюдал за тем, как его дыхание затуманивало оконное стекло. С ностальгией он думал о том теплом, пряно-дымном аромате наступающей осени – запахе сырого торфа и прелого дерева, который раньше так любил.

Площадь постепенно погружалась в тишину. Неоновая вывеска над закусочной погасла, ставни с лязгом опустились, и Хайнлайн увидел, как продавец с опущенными плечами растворился во тьме. Чего он не видел – и не мог увидеть с того места, где стоял, – так это фигуры у окна на этаже ниже по диагонали. С разными неожиданностями он был готов столкнуться, но мысль о том, что, кроме него, есть еще один наблюдатель, даже не пришла ему в голову. Однако это было лишь началом.

Часовая стрелка на старой башне над забегаловкой показывала лишь половину четвертого, когда Хайнлайну послышался подозрительный шум. Он высунул голову из окна, посмотрел направо и сначала заметил лишь бледное свечение на открытой площадке, а затем – в двадцати метрах оттуда, у тротуара в сторону Оперного театра, – припаркованный лимузин, который до этого оставался вне его поля зрения. Цвет громоздкого «Мерседеса» S-класса казался неясным в сернистом свете фонаря, но Хайнлайн, несклонный к заблуждениям, велел Марвину через радионяню быть особенно бдительным и не мешкая бросился вниз на улицу.

Свет из одного из задних боковых окон копировального салона падал на пустую площадку. За матовым стеклом угадывались лишь силуэты двух фигур, но достаточно отчетливо, чтобы развеять еще одно заблуждение: это был не подозрительный постоянный клиент Хайнлайна, который угрожал Бритте Лакберг, а умерший Никлас Роттман, чей профиль под фуражкой его униформы можно было хорошо различить.

Хайнлайн, тут же поспешивший Бритте на помощь, рывком распахнул дверь копировального салона и через несколько секунд вынужден был пересмотреть свою оценку происходящего: коренастая фигура в черной униформе и тяжелых сапогах выглядела более чем живой. Лицо под фуражкой, хоть и бледное, не было покрыто инеем; глаза влажные, но не безжизненные, а блестящие капли слюны на светло-русой бородке не были заморожены.

Когда молодой человек резко оттолкнул пораженного Хайнлайна в сторону и поспешно бросился наутек, стало ясно, что он не представлял опасности для Бритты Лакберг – напротив, он оказался самым настоящим трусом. Вовсе не Бритта была в опасности – в опасности оказался сам Норберт Хайнлайн, который, споткнувшись о коробку с бумагой, приподнялся и с ужасом уставился в дуло пистолета с глушителем, направленного ему прямо в лицо.

Ошибиться так в этой молодой женщине оказалось для него особенно горько. Бритта Лакберг оказалась не только необычайно хладнокровной, но и абсолютно несговорчивой, ибо, как бы Хайнлайн ни клялся, что никогда не обмолвится ни словом о большой печатной машине в тайной кладовой, она все же была непреклонно настроена применить оружие.

Казалось, что для Хайнлайна пробил последний час, но и тут судьба припасла неожиданный поворот. Всю жизнь он считал, что ему предстоит защищать Марвина, – но и здесь его расчеты оказались ошибочными. Пистолет Морлока предназначался для защиты Марвина лишь на крайний случай, и теперь, когда юноша понял, что этот случай настал, он без колебаний воспользовался оружием. При этом для него не имело значения, что он спасал не себя, а Норберта Хайнлайна.

Все эти события произошли в считаные мгновения. Одна за другой прояснялись связи, но целостная картина все еще оставалась в беспросветной тьме. Когда Марвин перед самым рассветом обнаружил второй вход в холодильную камеру, была развеяна еще одна загадка: мертвецы и прочая потусторонняя нечисть окончательно могли быть удалены из списка подозреваемых. Это было важное открытие, за которое Норберт Хайнлайн поплатился сполна. Новый член семьи – та, которую он лишь недавно вписал в свою воображаемую родословную, – теперь лежал в остывающей луже крови между двумя цветными копировальными аппаратами, со смертельным ранением под левым скуловым бугром.