Чтение онлайн

– Гораздо грязнее, – кивнул Затопек.

Хайнлайн не мог с этим согласиться. Особенно тщательную работу Марвин проделал в финальной обработке: купюры подвергались многоступенчатой сушке в барабанах при самых разных температурах. С составом он экспериментировал долго, доведя соотношение растительных масел, отработанного машинного масла, садовой земли и прочих ингредиентов до совершенства. Патина получилась безукоризненной. Не такой интенсивной, как у предыдущей партии, но это и не требовалось, ведь на сей раз изъянов было куда меньше.

На этот раз госпожа Глински согласилась. Впрочем, Хайнлайн знал лишь часть цепочки поставок, и после того как ему подробно разъяснили всю схему, он дал согласие на корректировку продукта, чтобы можно было перейти к обсуждению договорных деталей.

Переговоры оказались долгими и утомительными. В конце концов удалось достичь согласия, и, как принято у людей бизнеса, соглашение было скреплено рукопожатием. Хайнлайн торжественно пожелал новоиспеченному предприятию процветания, проводил своих новых партнеров до двери и каждому на прощание вручил скромный подарок: сперва госпоже Глински – банку японского зеленого чая с огурцом и мятой, а затем удивленному Затопеку – коробку с итальянской лакрицей, обвалянной в меде.

Разумеется, всё за счет заведения.

Следующая встреча состоялась двумя неделями спустя. Когда Хайнлайн, на несколько минут опередив назначенное время, вышел из лавки, его дыхание сразу же заклубилось прозрачной дымкой. Перед тем как опуститься на привычную скамью, ему пришлось тщательно отереть ее от росы, высыпавшей ночью.

Утренняя прохлада сквозила сквозь широкую вязку его серого кардигана, и хотя Хайнлайн слегка зябнул, тем не менее он оставался на своем посту. За последние четырнадцать дней Норберт снова и снова обсуждал с участниками встречи все детали, дотошно настраивал каждую мелочь. И вот теперь, когда час настал, ему оставалось лишь наблюдать.

Инкассаторский фургон подъехал точно по расписанию, пересек перекресток, плавно вырулил влево и, двигаясь задним ходом, приблизился к боковому входу банка. Когда заскрипел ручной тормоз, тяжелая дверь отворилась и на рампе появилась госпожа Глински. Для защиты от ноябрьской стужи она накинула жакет, и Хайнлайн, заметив ее туфли без каблуков, едва заметно улыбнулся. Когда-то он позволил себе намекнуть, что шпильки, столь любимые ею, могут легко застрять между металлическими прутьями анодированной решетки – тем более в такую сырую погоду. Она тогда с возмущением нахмурилась и покачала головой, но, как оказалось, к его совету все же прислушалась.

Затопек выпрыгнул из фургона, распахнул задние створки и водрузил ящики на рампу, а его напарник на пассажирском сиденье открыл ланчбокс и откусил от бутерброда с колбасой. Как и когда-то Никлас Роттман, он не имел ни малейшего понятия о происходящем. Как они и договорились, госпожа Глински, как подобает респектабельной банковской служащей, благоразумно воздержалась от курения в присутствии простого охранника, свысока ответила на приветствие Затопека и скрылась с ним в здании банка.

Хайнлайн нервно покачивал ногой, словно метроном своей стрелкой, желая ускорить время. Все, что должно было произойти в эти несколько минут за толстыми стенами, составляло краеугольный камень предприятия, которому предстояло либо лечь в основу их замысла, либо рассыпаться в прах. Достигнутое соглашение предусматривало строгое равенство: доли следовало делить поровну, на четверых, справедливо и без уловок. Но и обязанности Затопека с госпожой Глински, пусть менее зримые, были не менее существенны и занимали отнюдь не последнее место. Все зиждилось на взаимной скрытой точности, как часовой механизм, в котором каждая шестеренка, даже самая крошечная, необходима для точного хода.

Уже более десяти лет госпожа Глински служила в банке – здесь прошла ее учеба, и здесь же, после окончания, она была оставлена на важном посту. Как и в других банковских учреждениях, тут регулярно изымались из обращения старые и изношенные купюры, чтобы заменить их новыми. Все происходило в строгом соответствии с предписаниями: банкноты проверялись на подлинность, многократно пересчитывались, перевязывались в пачки, укладывались в серые пластиковые контейнеры и на специальной тележке подготавливались к вывозу. Вся процедура разыгрывалась за пределами доступа посторонних, в защищенной зоне: Удо Затопек проходил одну шлюзовую преграду за другой, и даже госпожа Глински, несмотря на допуск, была вынуждена подчиниться формальностям, прежде чем оба оказывались в глухом, лишенном окон помещении. Там под молчаливым светом люминесцентных ламп они перекладывали содержимое тележки в транспортные ящики.

Никто и помыслить не мог, что эти ящики окажутся не пустыми, как предписывалось инструкцией, – напротив, они уже были полны. Благодаря педантичной работе Марвина качество вложенного значительно возросло: купюры, разумеется, не выдержали бы внимательного анализа в самой банковской системе, но в том-то и дело, что этого не требовалось: фальшивые деньги оставались в ящиках, которые госпожа Глински лишь тщательно опломбировала и запечатала, тогда как настоящие деньги на тележке оставались нетронутыми.

Взгляд Хайнлайна невольно скользнул к часам над закусочной. Если все шло по задуманному сценарию – а он в этом почти не сомневался, – то его деловые партнеры уже покинули изолированный зал, прошли процедуру оформления стандартных формуляров и вновь, преодолевая одну за другой охраняемые перегородки, двигались в обратном направлении. Так оно и было.

Спустя считаные минуты боковая дверь отворилась и госпожа Глински, щурясь от белесого света, показалась на пороге. Позади нее, с невозмутимым лицом, тяжелой походкой, следовал Затопек – в его руках находились два тех самых ящика, содержимое которых осталось прежним, но деньги внутри официально считались подлинными, а помещение за толстыми стенами – официально пустым.

Мусоровоз, со вздохом гидравлики и скрипом тяжелых тормозов, замер у самого бордюра, заслонив от Хайнлайна обзор. Он сдержал естественное желание вытянуть шею, прижал ладони к подмышкам, чтобы согреть их, и устремил взгляд в нависший над ним молочно-свинцовый ноябрьский небосвод. В это мгновение над площадью разнесся сухой металлический удар – за кормой инкассаторского фургона с лязгом захлопнулись бронированные двери.

Высокотехнологичная система безопасности банка была рассчитана на то, чтобы предупредить кражу и несанкционированное проникновение. Ни того, ни другого не произошло – напротив, ни один разумный человек не мог бы предположить, что деньги все еще находятся в банке.

Мусоровоз прогрохотал мимо. Хайнлайн метнул взгляд влево: Затопек как раз взбирался в кабину бронированного фургона, а госпожа Глински, бесстрастная и сосредоточенная, вновь удалилась к своим обязанностям.

«Что ушло, того не хватятся», – подумал Норберт. Если теперь она, пройдя через шлюзы, войдет в безоконное помещение и вскоре выкатит оттуда тележку обратно в коридор, никто не обратит внимания на пачки принтерной бумаги, лежащие поверх купюр в казавшихся пустыми серых ящиках, надежно скрывая их от любопытных глаз.

Как добросовестная и опытная сотрудница, госпожа Глински действовала быстро и использовала удобный случай, чтобы по пути пополнить запасы бумаги в одной из копировальных комнат. Комната эта уже почти не использовалась, но когда госпожа Глински выкатывала тележку обратно в коридор, стопка у пожелтевшей стены между двумя допотопными копировальными аппаратами заметно увеличивалась парой ничем не примечательных пачек, а ящики на тележке в действительности оказывались пустыми.

Когда Затопек завел мотор, прошло ровно тридцать две минуты. Госпоже Глински не требовалось напоминать о важности ее миссии, но Затопек был человеком куда проще, и Хайнлайн не преминул несколько раз внушать ему, что на работе ни в коем случае нельзя давать повод для упреков – увольнение означало бы конец для всего предприятия. Еще накануне вечером Норберт обратил внимание на жирное пятно на его галстуке, и теперь можно было рассчитывать, что хотя бы униформа Затопека будет в надлежащем состоянии.