Чтение онлайн

Все это не укладывалось в уме. Тем не менее Хайнлайн проник куда глубже в доселе неразрешимую связь между событиями, и теперь многое прояснилось, в том числе и в отношении зашифрованного мессенджера. Бритта Лакберг в своем сообщении указывала, в какой момент фальшивые купюры будут готовы к отправке. То, что она подписывалась как «зеленая», вероятно, объяснялось цветом ее ногтей.

Хайнлайн подавил зевок, потянулся и хрустнул суставами.

– Через двадцать минут нам открываться, – сказал он Марвину. – Проверь, пожалуйста, еще раз мелочь в кассе. И взгляни на полку с фруктовыми бренди – мне кажется, – он слегка подтолкнул парня, – нужно смахнуть пыль с бутылок. А я тем временем посмотрю почту.

В то время как Марвин скрылся в зале, в банке напротив отворилась боковая дверь; вышла госпожа Глински, стянула резинкой свои волосы в хвост и поправила концы розового платка на блузке. Следом за ней из тени вышел Затопек, чуть ссутулившись под тяжестью двух алюминиевых ящиков, которые он держал по одному в каждой руке, и с глухим стуком опустил их на рампу. То самое совпадение ведь не было случайностью, когда телефон его так быстро откликнулся на сообщение Хайнлайна. Он указал, когда намеревался забрать ящики, и, в соответствии с цветом своей формы, подписался как «черный».

Норберт с трудом поднялся на ноги, ощущая, как суставы протестуют против тяжести вертящихся в голове мыслей. Почему псевдонимы в этих сообщениях соотносились с палитрой цветов? Эта загадка оставалась для него за семью печатями. И уж тем более он не мог объяснить, что именно побудило последнего отправителя выбрать себе прозвище «красный». «Может быть, – подумал Хайнлайн, переводя взгляд на госпожу Глински, которая, покачивая своим высоким хвостом на голове, снова отправилась в здание банка, – все дело в цвете ее шейного платка, что так дразняще мерцает на солнце…»

– Лупита написала!

Взволнованный Хайнлайн вошел в магазин, на ходу распечатал конверт, развернул письмо и склонился над прилавком, чтобы прочесть корявые строчки.

– У нее новый учитель по религии, – сообщил он Марвину, который усердно протирал пыль с аккуратно выставленных бутылок ликера. – Школу наконец достроили, теперь собираются еще и библиотеку пристроить. Для этого, конечно, нужны дополнительные пожертвования… – Поднял глаза. – Деньги ведь есть, – пробормотал он вполголоса себе под нос. – Более чем достаточно, они в подвале. Остается только найти способ…

В воображении Хайнлайна возник образ: изящное здание, выбеленное под солнцем пустыни, с окнами в небесно-голубых рамах и такой же дверью. На медной табличке сбоку (не слишком крупной, чтобы не выглядело чересчур вычурно) было выгравировано: «БИБЛИОТЕКА им. НОРБЕРТА ХАЙНЛАЙНА», а под ней: «Вечная благодарность нашему благородному благодетелю!» Может быть, размышлял Хайнлайн, стоило бы выбрать более сдержанную формулировку… Он взял вложенную фотографию и с улыбкой посмотрел на неловко выведенное сердечко на обороте – как всегда: для моего дорогого папы Норберта.

– Ты только посмотри, как она выросла! – растроганно воскликнул Хайнлайн. – И на блокфлейте теперь учится…

Марвин подошел к прилавку.

– Это подделка, – констатировал он после беглого взгляда.

Хайнлайн поднял голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Фотошоп, – ответил Марвин и ткнул пальцем в дудочку в руках улыбающейся девочки в лакированных туфельках, белых гольфах и школьной форме на фоне кирпичной стены. – И шрам исчез. – Его палец скользнул к подбородку девочки. – Шрамы не исчезают.

Хайнлайн скомкал письмо, швырнул его в угол и посмотрел на фотографии, выстроенные на прилавке. Полулунный шрам был виден не на всех снимках, зато Марвин нашел на других новые отличия – то родинку над уголком губы, то бледное родимое пятно на шее. Девочки были похожи друг на друга как капли воды, но существовала не одна, а как минимум три Лупиты (!) – и это нелепое открытие означало лишь одно: после потери Бритты Лакберг воображаемая семья Хайнлайна снова уменьшилась на одного члена.

Бритта использовала его готовность помочь не менее бесстыдно. Он снабжал ее своими паштетами, давал мудрые советы по торговле и в своей наивности даже собственноручно переносил в ее лавку печатные формы и бумагу для поддельных банкнот. И чем же она отплатила ему? Обманом и коварством (не говоря уже о тяжелой простуде). Однако он не мог не отдать должное ее актерскому таланту, в котором – как и во многом другом – ему пришлось разочароваться. Когда Хайнлайн принес ей паштет из дикого лосося, он принял ее настороженность за страх и решил, что должен защитить ее от Удо Затопека. На самом деле в опасности был он сам – ведь ее тревогу вызывало вовсе не присутствие Затопека, а страх, что Хайнлайн может разгадать ее секрет, и, когда это наконец произошло, она была полна решимости устранить его как лишнего свидетеля.

По магазину прокатился грохот: Марвин опускал рольставни на витрину. Марвин, который не раз спасал Хайнлайну жизнь и теперь был последним оставшимся звеном его семьи…

Норберт Хайнлайн еще раз с печальной улыбкой скользнул взглядом по фотографиям и собрал их в аккуратную стопку. Некоторые из этих снимков Марвин отыскал на сайте сомнительной благотворительной организации. На одной из них девочка вместо блокфлейты сжимала в руках плюшевого мишку, на других явно отличался фон. По словам Марвина, поддельные фотографии были довольно грубыми, и все же Хайнлайн, как и, вероятно, многие другие добросердечные люди, оказался обманутым.

Речь шла, безусловно, о прелестных маленьких существах, но разве Хайнлайн не был столь же легкой добычей не только для Бритты Лакберг, но и для Адама Морлока? Тот, притворявшийся ценителем хайнлайновских паштетов, вкрадчиво завоевывал его доверие и тем самым запустил камень, ставший впоследствии целой лавиной, что погребла под собой не только собаку, но и (если считать Иоганна Кеферберга) семь человек.

Одно несчастье влекло за собой другое. До сих пор Хайнлайн убеждал себя, что хотя бы прямой ответственности за эти смерти он не несет. Не был он виноват и в смерти Бритты Лакберг – ни он, ни Марвин не могли упрекнуть себя в этом: юноша был принужден к самообороне – защитить и себя, и Хайнлайна.

Но теперь, размышляя, Норберт начал сомневаться. Можно ли было избежать всего этого? Все началось с того дня, когда Адам Морлок впервые переступил порог магазина. Хайнлайн хотел оказать ему услугу, хотел помочь, а в своей голубоглазой доверчивости позволил себя обмануть. Не в этом ли заключалась его вина?

Горький, но последовательный анализ…

Прошлого нельзя было изменить, но будущее еще поддавалось мягкому прикосновению воли, как влажная глина, готовая принять любую форму.

Чтобы сосредоточиться лучше и дать мыслям свободу течь, Хайнлайн взял из охлажденного хьюмидора сигару «Коиба» и вышел на улицу. Там на покосившейся скамейке он провел полчаса в обществе ароматного дыма, вдыхая его терпкий, горьковатый запах, хотя вкус кубинского табака уже не шевелил его притупленные вкусовые рецепторы.