Чтение онлайн

Так уж вышло, что на пути Хайнлайна порой оказывались и хорошие люди. Этот факт следовало рассматривать объективно и дельно, ибо теперь, когда на нем лежала ответственность не только за Марвина, но и за судьбу целого, куда более сложного предприятия, его личная симпатия к этому обаятельному полицейскому становилась совершенно неуместной.

Поскольку у комиссара Шрёдера, по-видимому, не оставалось больше вопросов, Хайнлайн счел уместным осторожно поинтересоваться обстоятельствами гибели Иоганна Кеферберга. Голос полицейского изменился едва уловимо, в нем послышался раздраженный тембр, когда он ответил, что сам теперь лишь краем задействован в этом деле, поскольку события в пансионе Кеферберга связались с другими преступлениями, по которым уже несколько лет с огромными усилиями ведет расследование Федеральное ведомство уголовной полиции, и именно поэтому этот случай был передан им.

– Значит, нет никаких подвижек? – осведомился Хайнлайн с идеально выверенной долей возмущения. – Иоганн был моим единственным другом, и его убийцы все еще на свободе?

Расследование, возразил комиссар, находится в надежных руках коллег из Федерального ведомства уголовной полиции – опытнейшей группы специалистов и тайных агентов, обладающих не только богатым оперативным опытом, но и безукоризненным техническим оснащением.

Хайнлайн сгорал от нетерпения узнать подробности, но лишние вопросы могли лишь усилить подозрительность комиссара Шрёдера, поэтому он вместо этого с озабоченным видом поинтересовался судьбой пропавшего господина Пайзеля, о котором, как и ожидалось, не было никаких новых известий. Хайнлайн с облегчением откинулся на спинку скамьи, попросил передать госпоже Пайзель его искренние соболезнования и попрощался, добавив в завершение – как уже вошло у него в привычку, – что всегда готов ответить на любые вопросы в любое время дня и ночи.

После этого Хайнлайн с невозмутимым видом докурил свою сигару, прислушиваясь к гортанному граю вороньих стай, что кружили в голых узловатых кронах деревьев, и провожая взглядом неспешный поток проезжавших автомобилей, а также змеевидную очередь у закусочной, которая, как всегда под вечер, начинала расползаться вдоль тротуара.

Над ним отворилось окно; на подоконнике возник молчаливый господин Умбах и, склонившись над горшками с цветами, принялся за переноску своих сиренево-алых гераней в тепло квартиры, спасая их от надвигающейся осенней стужи. Он пожелал домовладельцу приятного вечера; тот, ответив вежливой улыбкой, направился в дом, с облегчением и тихой гордостью помышляя о том, что последняя сданная квартира пребывает ныне в руках столь добропорядочного и ненавязчивого жильца.

Когда же через два часа господин Умбах впервые со дня своего заселения позвонил в дверь квартиры Хайнлайна, тот ожидал дружеского упоминания о какой-нибудь мелкой неполадке или просьбы устранить какой-либо недостаток. Однако господин Умбах не думал ни о протекающем окне, ни о заплесневелой стене, и, когда он изложил свое дело, Норберт Хайнлайн – который как раз в этот момент относил ужин Марвину – осознал еще одну, на сей раз весьма тяжелую ошибку.

Сдержанность господина Умбаха имела веские основания. Незаметность – одна из важнейших предпосылок деятельности, которая по большей части протекала в тени; деятельности, в которой последний оставшийся жилец Хайнлайна был истинным мастером.

Господин Умбах и впредь был расположен к крайней сговорчивости и проявлял учтивость.

Он продемонстрировал Хайнлайну установленные повсюду в здании «жучки» и камеры, благодаря которым был прекрасно осведомлен не только о происходящем в соединительном коридоре, но и о всех передвижениях в холодильной камере. Хайнлайн оказался не единственным, кто пребывал в блаженном неведении: даже Адам Морлок так и не заметил, что на протяжении долгих месяцев находился под неусыпным наблюдением тайного агента. Однако это открытие могло служить лишь слабым утешением. Куда болезненнее была последняя – и, быть может, самая жестокая – ошибка в суждении: она касалась его самого. Это служило слабым утешением, ибо Хайнлайн столкнулся с последней, но самой роковой своей ошибкой – на этот раз в оценке самого себя.

Многие ночи он, раздираемый угрызениями совести, ворочался без сна на своей узкой постели. Он винил себя в смерти всех этих людей, но в конце концов списал все на свою безобидную доверчивость (даже в гибели бедного пса обвинял лишь собственную наивность), ведь сам он, по крайней мере, непосредственно к их кончине руки не приложил. И вот теперь перед ним возникли противоположные доводы.

В ту ночь, когда погибла госпожа Роттман, Хайнлайн заметил какое-то движение за дверью квартиры господина Умбаха. Как впоследствии выяснилось, тот оказался невольным свидетелем того, как Хайнлайн с помощью Марвина спускал в подвал тело своего отца, и из-за щели в занавеске проследил за тем, как их застала на лестнице госпожа Роттман. Он подтвердил, что Хайнлайн встал заслоном перед Марвином и сделал едва различимый, но недвусмысленный жест защиты, а также видел, как госпожа Роттман действительно оступилась. Но вовсе не споткнулась – как полагалось, – а, резко отшатнувшись, ударилась спиной о холодные железные перила.

Следовательно, боли в спине у Хайнлайна возникли вовсе не из-за отчаянной попытки предотвратить падение госпожи Роттман. Толчок, отправивший ее в бездну, потребовал от него немалых физических усилий, и не было удивительным то, что при этом он потянул себе мышцу.

Разумеется, Хайнлайн возражал со всей возможной решимостью. Господин Умбах, неизменно вежливый, ограничился тем, что открыл на своем ноутбуке видеозапись с последнего визита бедняги господина Пайзеля. Камера, скрытая в узкой щели между двумя вентиляционными шахтами, запечатлела кухню до мельчайших деталей. Звук был отключен, однако Хайнлайн без труда «слышал» разговор: огорченное, но решительное покачивание головы Пайзеля в ответ на отчаянные мольбы о рассрочке, его ободряющая улыбка и слова о том, что новая вентиляционная система – это инвестиция в будущее. Но дальше события заметно расходились с той версией, которую сам Хайнлайн запечатлел в своей памяти и в которой слишком поздно заметил отравленный паштет. На видеозаписи он стоял вовсе не спиной к Пайзелю, а лицом к нему и мог бы одним движением руки выхватить тарелку из его рук. Когда же Пайзель поднес вилку ко рту, Хайнлайн действительно сделал движение, но тут же одумался и отвернулся, не в силах вынести следующего мгновения.

Этой же камерой была запечатлена и мучительная агония Адама Морлока. Господин Умбах полностью разделял мнение Хайнлайна, что это было трагической случайностью. Но как быть с тем, что последовало за этим?

А как же пес? Не испытал ли Хайнлайн удовлетворения? Не была ли та кара в его глазах – столь молчаливая, столь неизбежная – справедлива после всех этих бесконечных загрязнений в подъезде, ночного лая, что рвал на куски тишину, и панического страха и омерзения, что бедный Марвин терпел от той озлобленной псины?

И не мелькнула ли у него схожая мысль и по отношению к Никласу Роттману? Одного решительного предостережения было бы достаточно, но вместо этого Хайнлайн выжидал наверху, у самой кромки лестницы, позволяя тому безмолвно шагнуть навстречу своей гибели. Роттман ведь был еще жив, еще дышал, когда они с Марвином внесли его в холодильную камеру. Он царапался, истерически и тщетно, до крови – ногти его выдрались с мясом, – в неуклюжей попытке освободиться. Хайнлайн был уверен, что Роттман мертв, когда они с Марвином спускали потоп. Так ли это было на самом деле? Они набросили покрывало, но из-под него все еще торчали скрюченная рука и сапоги… Не вздрагивали ли тогда его пальцы?

По крайней мере, в смерти собственного отца Хайнлайн был неповинен. Но даже тут разве не испытал он не только удовлетворение, но и некую тайную, освобождающую радость?

Что все это происходило якобы ради защиты Марвина, не меняло фактов. Норберт Хайнлайн был преступником, и перечень его злодеяний тянул на то, чтобы упечь за решетку еще добрых два десятка человек до конца их дней. И господин Умбах знал об этом не только в общих чертах – он также располагал доказательствами.

Таково было положение дел – и более обстоятельный анализ здесь казался излишним. Положение Хайнлайна представлялось безнадежным. И все же – не был ли он, в конце концов, купцом, человеком расчета и инициативы? Он уже знал, что значит расширение бизнеса; теперь настало время обратного процесса – сокращения, схлопывания, оздоровительной редукции. Следовало избавиться от недавно приобретенных «партнеров» – избавиться не в переносном, но в самом что ни на есть буквальном смысле: оздоровить дело, разжав его челюсти. Если Хайнлайн сдаст Затопека и госпожу Глински с потрохами, он не нанесет им вреда: эти двое и так практически сидели за решеткой, просто еще не осознавали этого.

Когда Хайнлайн предложил господину Умбаху сделку, тот проявил к ней определенный интерес.

Прежде всего Норберт потребовал амнистии для Марвина. Это требование имело основания, признал Умбах: парень ведь действовал не по собственной воле – он был втянут, использован, подталкиваем чужой волей и вовлечен в чужую игру.

Хайнлайн согласился. Марвин был неспособен к самостоятельному существованию, он нуждался в опеке. Поэтому второе условие – по сути, логическое продолжение первого – касалось уже самого Хайнлайна: и ему по возможности требовалась либо полная безнаказанность, либо условный приговор. Не из эгоизма, нет, – лишь затем, чтобы не оставить Марвина на произвол судьбы.