Чтение онлайн

Опять чертовы корабли.

– Ну ладно, ладно, – сказала я. – Я поняла намек. С кораблями можно завязывать.

Я не поеду. Не хочу. И ты меня не заставишь.

Все, кто похоронен на этом кладбище, были любимы, по ним тосковали, а некоторые даже унесли с собой часть чьего-то разбитого сердца. Тут не было ни убийц, ни педофилов. Никому не пришло в голову выгравировать на могильной плите: «Здесь лежит уродское чмо, которое в полной мере заслужило боль, которую испытало в свои последние дни» – ничего такого. Хотя, думаю, муниципалитет все равно не допустил бы подобной эпитафии.

На некоторых могилах с захоронениями пятидесятых-шестидесятых годов были свежие цветы. Умерших до сих пор помнят.

Кто станет скучать по мне? Где меня похоронят? Кто придет ко мне на могилу и заплачет? Впрочем, я, вероятнее всего, к тому времени уже умру, так что какое мне дело?

Все скамейки намокли под дождем, так что я опустилась на скромную плиту Освальда Фаустинуса Гарленда, который «обрел вечный покой» в 1895 году. Ему было девятнадцать. Как Эй Джею. Если не учитывать урчащий желудок, чувствовала я себя здесь отдохнувшей и полной сил. У меня всегда так в присутствии смерти. Будто все остальное теряет значение. Затычка выдернута, и все дерьмо утекает прочь – а я остаюсь наедине с моим создателем, и мы вместе размышляем, что к чему.

– У нас все будет хорошо, – сказала я вслух. – Где бы мы ни оказались в итоге, мы справимся. Начнем с нуля. С новым именем. Больше никаких убийств – если тебе они так не нравятся. Я перестану этим заниматься. Найду счастье в чем-нибудь другом.

Молчание.

– Ты больше со мной не разговариваешь? Зачем ты опять делаешь мне больно?

Молчание.

– Нам пора. Дольше ждать опасно. Господи, ты меня сегодня просто замучила.

Тут боковым зрением я уловила какое-то движение и, обернувшись, увидела старушку с рождественским венком: плющ, красные розы, сосновые шишки, ветки остролиста, сушеные кружочки апельсина и вязанки палочек корицы. Это была Мардж-Слоновья-Жопа из ЖМОБЕТ. Она не очень-то любила вступать в разговоры, но на этот раз я слово в слово предугадала ее вопрос.

– С кем это ты разговариваешь, Рианнон?

– С Богом, – не задумываясь, ответила я. Кажется, ответ ей понравился.

– Понимаю. Я сама иногда с ним беседую, когда ищу ответа или подсказки. Хорошо отпраздновала Рождество?

– Нормально.

– Знаешь, на могилах сидеть нельзя, – сказала Мардж.

– Скамейки все намокли, – сказала я и почувствовала меткий удар боли, рубанувшей меня от задницы до пупка. – Но вообще тут все равно неудобно.

Я начала подниматься, и тут мне нестерпимо свело бедра. Мардж протянула одетую в перчатку руку и помогла мне встать. Я кивнула на венок.

– Вы сегодня в церкви дежурная по цветам?

– Нет, я пришла проведать Стэна. Каждый год прихожу на второй день Рождества. Сегодня одиннадцать лет, как его не стало. А я все прихожу и прихожу – тянет.

Мы пошли в направлении могилы Стэна – небольшого надгробия из черного мрамора, на вид совершенно нового и с вырезанными в камне золотыми буквами, из которых складывалось имя Стэнли Лоренса Пью, «Любимого Мужа Маргарет, Отца Эндрю и Джозефины. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним».

Мардж опустила венок на прямоугольник перекопанной земли, в которой лежало тело Стэна.

– Ты тоже к кому-то пришла?

– Нет, я просто гуляю.

– Одна?

– Ага. Мне иногда хочется побыть одной. Я не очень хорошо лажу с людьми.

– Ты все ж возвращайся в ЖМОБЕТ. Не обращай внимания на Эдну, Дорин и Нэнси. Они все равно никому не нравятся, мы просто их терпим.

Она с хитрой улыбочкой подтолкнула меня локтем.

– Почему вы так ко мне добры? Мы с вами в ЖМОБЕТ толком никогда и не разговаривали.

– «Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас».

– Пословицы и поговорки?

– Послание к ефесянам, четвертая глава, если память меня не подводит.

– Вы, наверное, живете по заветам Библии?

– Ну на что-то ведь надо опираться в этом мире. Держаться за что-то. Всем нам нужен какой-нибудь якорь.

Опять чертовы корабли.

Похоже, основная мысль всегда одна и та же: Бог все простит, если достаточно сильно его любить. Но я на такое не куплюсь. Очень хотелось бы в это поверить, но я не верю. Хотелось бы мне жить в мире, где все настолько просто: сделал что-нибудь плохое, а потом помолился – и все стерто, отмена. В мире, где люди, которых мы любим, дожидаются нас, сидя на облачке. Но это ведь не так. Лично я считаю, что можно только догадываться, что нас там ждет.

Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

Ну вообще-то нет, я не прощаю.

И не введи нас во искушение.

А если все вокруг входят во искушение, мне что – смотреть и держать себя в руках?

Но избавь нас от зла.

А мне, пожалуйста, зла побольше.

Ибо мое есть царство.

И сила, и слава.

Во веки веков.

Аминь.

Я медленно стала уходить от Мардж. Боль в спине нарастала и уже напоминала резкие удары ножом.

– С Рождеством вас и всю вашу семью.

– И тебя тоже, моя милая, и твоего малыша. Благослови Господь вас обоих.

Я уходила от нее не потому, что меня изнурял резкий запах ее немытых складок. И не потому, что до меня опять и опять дотрагивалась ее расплывчатая толстая рука. Я уходила от нее инстинктивно, потому что не хотела, чтобы она догадалась, что со мной происходит, – не хватало еще, чтоб ей вздумалось мне помочь.

Все, я выбираюсь.

Едва я дошла до кладбищенских ворот, как что-то теплое потекло по обеим ногам.

Я, короче, рожаю. В гребаной, мать ее, больнице. И дежурит сегодня долбаная, мать ее, Сука Акушерка. Я надеялась на Мишти с ее мягкими руками, добрыми глазами и искренней заботой. А попалась в лапы этой пассивно-агрессивной татуированной гадине, у которой такой вид, как будто ее только что вытащили из чертова слэма где-нибудь на рок-концерте. Про-о-осто класс.