Чтение онлайн

– Идешь? – Уайатт уже на ступеньках, уходящих далеко вниз, в подземное убежище. Потоки дождя хлещут Уайатта по лицу и волосам, из-за чего глаз не видно. На протянутой руке кровь – он поцарапался, отковыривая крышку люка, такую ржавую, будто она пролежала здесь полвека.

Мокрая футболка облепляет каждый мускул, еще раз напоминая о том, с чем мне предстоит столкнуться, если Одетта ошибалась в Уайатте.

Отчаянно стараюсь запомнить размытую картинку на поверхности – красный фермерский дом с кучкой подсобных строений, который, по словам Уайатта, принадлежит его старому приятелю, уехавшему из города. Не верится, что Уайатт сохранил какие-то прежние дружеские связи.

Говорю себе то же, что и всегда. Возьми лучшее из своих ошибок. Проживи сполна этот момент.

Где меня ждет укрепленное подземное убежище, далеко от основного дома.

Всегда мечтала о таком у тетки.

Я глажу котенка.

Осушаю бокал.

Хватаю протянутую руку.

Наверху Уайатт, борясь с ветром, пытается захлопнуть люк. До этого он позаботился о моем удобстве и даже посветил фонариком айфона на шлакобетонные стены – нет ли какой-нибудь ползучей твари. Спасибо ему за это. Мне доводилось видеть оклахомцев со шрамами от укусов пауков, похожими на рваные раны от акульих зубов.

Прежде чем заняться люком, Уайатт достал из угла пластмассовую миску со спичками и свечами. Дрожащими руками я зажгла две свечи и вставила их в медные подсвечники на стенах.

Вынимаю одну свечу и осматриваю осклизлые стены и земляной пол. Никаких подозрительных пятен. Пищи. Воды. Лишь две свечи, подсвечники, коробок спичек, импровизированная аптечка со скудным содержимым, свисток, Библия и мой рюкзак.

Пока Уайатт звал меня в укрытие, я урвала несколько драгоценных секунд и закинула рюкзак себе на плечо.

По ступеням эхом прокатывается звук захлопнувшегося люка. Не знаю, по какую сторону от него Уайатт.

Я затаиваю дыхание, но вот на ступеньки падает слабый луч света от телефонного фонарика. По лестнице глухо стучат тяжелые шаги. Считаю их, чтобы точно знать число ступенек на случай, если это станет важным.

Спустившись, Уайатт выключает телефон, и остается только свет свечей. Тени пляшут по стенам, будто здесь не два человека, а больше. Это одновременно успокаивает и пугает. Как же мне не хватает телефона. Я точно знаю, где он – лежит забытый в подстаканнике грузовика.

– Заряд экономлю, – поясняет Уайатт. – Вдруг люк завалит обломками и придется проторчать здесь какое-то время. Мобила здесь все равно не ловит. Свечи тоже придется потушить в целях экономии. Ты дрожишь. Есть что-нибудь в рюкзаке типа запасной рубашки?

Я молчу. Не собираюсь переодеваться, когда нас разделяют считаные шаги, притом что сейчас я сижу, плотно прижавшись спиной к стене.

– Воронку смерча углядел, – говорит Уайатт. – Издалека. На два-три балла [143] . Не разобрать, в какую сторону двинется. Как с женщиной. С бабой. Папаша говорил, мол, «этих баб не переделаешь».

Сочиняет, чтобы меня запугать? По виду не определишь, сколько там баллов. Я за свою жизнь слышала столько штормовых предупреждений! До смерча дошло только один раз, когда мне было семь. Огромный бесформенный сгусток, ничего общего с идеальной воронкой, как в «Волшебнике из страны Оз». И с баллами там было все в порядке, потому что тетка орала во весь голос.

Уайатт то и дело задевает потолок головой. С хриплым звериным стоном он опускается на пол, и я вижу его рубашку в кровавых пятнах. Кровь капает из ладони на пол, напоминая мне о том, о чем я хочу забыть.

– Сильно поранил, – поясняет Уайатт. – Только руку.

Выхожу из ступора и, выждав несколько мгновений, тяну к себе рюкзак, который один и отделял меня от холодной липкой стены.

Достаю ополовиненную бутылку воды. Пачку кислых мармеладок, в которой осталось четыре штуки. Невзрачный голубой шарф с черной бахромой – наименее уродливый из тех, что подарила тетка. Этот она прислала по почте на восемнадцатилетие месяц назад. На открытке было написано: «Дорогой племяннице». Я и не знала, что ей известно слово «дорогая». Разрываю шарф на полосы.

– Дай сюда руку, – говорю я, берясь за бутылку с водой. – Ладонью вверх.

– Надеюсь, там водка. Ее же молодняк с собой в пластиковых бутылках носит? – Уайатт протягивает руку.

Выливаю оставшуюся воду на рану, стараясь не думать, пожалею ли я об этом, когда Уайатт бросит меня здесь умирать от жажды.

Подаю ему три спиртовые салфетки из аптечки. Он промокает рану, но кровь продолжает сочиться. По правой ладони идет ужасный порез, довольно глубокий.

Неохотно двигаюсь ближе к нему. Содрогаюсь от его дыхания на моих мокрых волосах, похожего на первое дуновение ветерка, когда вылезаешь из бассейна. Пахнет от него хорошо, дождем. И все равно не нравится мне сидеть так близко. Начинаю забинтовывать руку. Туго заматываю ее шарфом, слой за слоем, пока кровь не перестает просачиваться сквозь повязку.

– Похоже, тебе не впервой.

– Год в приюте жила после отъезда отсюда. К медсестре обращаться было чревато. Она сообщала в администрацию, и, если не настучишь на того, кто тебя побил, светит изолятор. Там отстой. А если настучишь, есть немалый риск загреметь в больницу с чем-нибудь похуже. Если честно, я думаю, она и медсестрой-то не была. В общем, кое-чему я научилась. Мятная паста «Колгейт» хорошо помогает от ожога. Если приложить чайный пакетик, кровь быстрее сворачивается. От синяков – пачка замороженного горошка и консилер «Эсте Лаудер», – лопочу я: дурацкая привычка нести чушь, когда нервничаю.

– Так и носишь шарфы?

– Нет, это на всякий случай.

– На какой?

Я не отвечаю.

– Мне нравится твой голос, Энджел. Я скучал по нему.

Меня уже лет пять не называли Энджел.

Накатывают воспоминания. Вот я выкладываю одуванчиками защитный круг на поле, потому что наша соседка сделала такой из кристаллов вокруг своего трейлера после маминой смерти.

Сижу на диване в доме Уайатта, и мне кажется, будто я слышу шепот Труманелл, поскольку Уайатт сказал, что она ему отвечает. Одетта на кухне убеждает меня, что я чего-то стою. Мне кажется, что будущее беспросветно, и я еще не знаю, что получу такие дары судьбы, как Банни и колледж. К глазам подступают слезы. Снова начинаю беспокоиться, что разбрасываюсь этими дарами.

Завязываю повязку:

– Все. Готово. И кстати, я теперь Энджи. Так меня и зови.

Уайатт снова прислоняется к стене.

Свет свечи придает его глазам желтоватый отблеск. Как у красивого полосатого кота-бродяги, который прибился к теткиному трейлеру. Иногда я брала его к себе в постель, не задумываясь, что он может проснуться посреди ночи и вцепиться мне в горло.

– Что самого худшего случалось с тобой, Энджел? – спрашивает Уайатт. – В приюте.

Неожиданный вопрос здесь, под землей. Я бы скорее ожидала, что он спросит: «Думаешь, это я убил Одетту? И Труманелл? Зачем на самом деле ты вернулась в этот чертов город?»