Чтение онлайн

– Это случилось с моей подругой Мэри, – выдавливаю я. – И она в конце концов сбежала. Хуже этого для меня ничего нет.

До нас долетает вой ветра. Тетка в таких случаях говорила, мол, волк ждет у двери и не уйдет без добычи. Однажды, влив в себя полбутылки виски, она вытолкнула меня под дождь и ветер и заперлась в трейлере.

Это – третье самое ужасное воспоминание.

Уайатт подается вперед. И задувает свечи.

В темноте мы все одинаковы.

Мама так говорила, когда целовала меня на ночь.

Это означало, что во тьме от нас остаются лишь души.

Она явно не думала, что я когда-то окажусь в подземелье с убийцей, проживая свой худший ночной кошмар.

Полная слепота.

Ощущение невесомости.

Здоровый глаз ничем не отличается от незрячего.

Горло саднит от сажи и свечного угара. Я читала, что в открытом космосе пахнет гарью. Как от горящей машины на гонках или от обугленного дома. На Луне пахнет отработанным порохом. Смертью.

Как долго Уайатт молчит? Десять минут? Двадцать? Как давно я сдерживаю крик?

Пытаюсь успокоиться, представить чистое небо и бескрайние поля надо мной. Свежий воздух, который ворвется сюда со свистом. Разверзшееся в земле отверстие, куда солнце направит свой луч, подобно фонарику пожарного. Но представляется лишь красный фермерский дом, обломки которого разом накрывают маленькую железную дверцу.

– Рассказывай что-нибудь, – с трудом выговариваю я. – У меня бывают приступы паники. В грозу. Когда темно. – Моя трясущаяся рука тянется вперед, будто бы отдельно от остального, неподвижного тела. Пустота. Ни потной кожи, ни холодной стены.

Дыхания Уайатта не слышно, только мое. Специально затаился? Я сплю? В обмороке? Он снял ботинки и в носках прокрался к люку? Но тогда ведь слышались бы звуки снаружи и виднелся свет?

Найдет ли меня Банни когда-нибудь?

Тишину разрывает ленивый зевок.

– Когда мне было страшно, сестра рассказывала истории про полевые цветы, – начинает Уайатт. – Я расскажу тебе одну.

Уайатт говорит, что в стебель одуванчика можно дудеть.

Я и слушаю его, и нет. Облегчение оттого, что он здесь и никуда не ушел, даже если он убийца, заслоняет все прочие чувства.

– Как в маленькую дудочку. Отрываешь головку и корень, остается полый стебель, – продолжает Уайатт; судя по звукам, он резко меняет позу.

Надеюсь, не примеривается, как меня проще схватить.

– Это был наш с Труманелл условный знак. В поле, когда папаша напивался. Чтобы искать друг друга среди высокой кукурузы или пшеницы или в темноте. Мы натренировались давать по три коротких сигнала, чтобы выходило не слишком громко, ну, как стрекочет цикада или сверчок. У меня хорошо получалось, даже лучше, чем у Труманелл. Вот только в один из дней мне попался стебель, который не дудел. Я сорвал другой и дунул слишком сильно. Отец услышал. И пришел. Вместо сестры.

По коже бегут мурашки. Теперь я вся внимание.

Это не урок природоведения. И не история, которую ему рассказывала Труманелл, чтобы успокоить. Уайатт открывает свою душу. Может, я первая, кто слышит признание. О Труманелл. Об Одетте. Может, он произнесет эти слова лишь однажды и мы останемся здесь в темноте навсегда.

– Это было самое плохое, что случалось с тобой? – спрашиваю я надтреснутым голосом. – Худший день в твоей жизни?

– Не худший. Просто плохой, – отвечает Уайатт. – Да ты, наверное, и так догадалась. Знаешь, тебе повезло. Я чуть не бросил тебя в поле, когда увидел одуванчики. Подумал, что плохой знак. Семнадцать облетевших одуванчиков. Много же ты желаний загадала.

– На самом деле только одно.

– Какое?

– Оно единственное у меня тогда было. Просила здоровый глаз у Бога.

– Ты дунула мне одуванчиком прямо в лицо.

– Другим. А на том, который остался, я загадала, чтобы ты был не убийцей.

Смех Уайатта прорезает пустоту:

– А я загадал, чтобы на обочине лежал пес.

Я не спрашиваю, чем кончилась история про одуванчик, остановившаяся на эпизоде, где отец грозно нависает над маленьким Уайаттом. Меня он про глаз тоже до сих пор не спросил.

Мы из тех, кому выпало тяжелое детство. Мы не спрашиваем. Не требуем подробностей и доказательств. Я не знаю, как Эмалайн лишилась зубов, но я бы отдала за нее жизнь. Не знаю, откуда шрам у Мэри на шее, а она не знает, как я потеряла глаз, но все равно ощущение такое, будто мы побывали в шкуре друг друга, что мы – одной крови.

Все, чего я сейчас хочу, – узнать, что случилось с Одеттой. Но чувствую, что Уайатт снова закрывается от меня.

– Как думаешь, Одетта жива? – выпаливаю я. – Есть хоть малейшая вероятность?

Хочется увидеть его реакцию.

Но он уже поднялся по лестнице и выбирается на свет.

Никогда не видела такого невероятно красивого заката. Оранжевый леденец тает в облаках черной сахарной ваты.

Поля в разы зеленее, чем час назад. Хочется взять телефон из грузовика и нащелкать кучу фотографий, а потом запостить их с хештегом #без фильтров.

В моей ненормальной жизни радость и ужас всегда ходят рядом.

Красный дом устоял. Со всеми пристройками. Грузовик стоит там же, где мы его оставили. Гроза ушла дальше, оставив лишь грязные лужи из слез. Их никак не обойти, так что после этой «полосы препятствий» мои новенькие серые кроссовки безнадежно испорчены. Но это ерунда по сравнению с тем, что могло быть.

Мы мчимся по шоссе, и никто уже не предлагает остановиться в поле, где Уайатт меня нашел. Он включает радиостанцию, которая крутит только песни «Битлз», и опускает стекла. Я не могу насытиться ни воздухом, ни музыкой.

Кабина дрожит от голоса Дженнифер Хадсон. Она поет «Золотые сны», мощно, под аккомпанемент целого оркестра [144] . Ее вибрато пробирает до костей, пульсирует в голове.

К тому времени, как мы вернулись на ранчо, я прошла какие-то свои пять стадий. Благодарность и эйфория. Подозрительность и настороженность. А теперь я злюсь. Это из-за Уайатта мы оказались в открытом поле в грозу, и он же запихал меня в подземелье и задул свечи.

Он подъезжает к дому, белизна которого бесит до такой степени, что хочется ногтями соскрести краску с двери до самого пятна от крови Труманелл. А еще разодрать до крови самого Уайатта.

Хоть в темноте, хоть при свете. Думая подобным образом, я уподобляюсь убийце.

Открываю дверцу и выскальзываю из машины еще до полной остановки.

Не даю Уайатту возможности попрощаться.

Только отъехав милю от дома, понимаю, что в подземелье он ни разу не заговорил с Труманелл.