Чтение онлайн

Через десять миль, заезжая на парковку мотеля, осознаю, что страшно устала и у меня неприятности.

Вот где гроза порезвилась. И забрала с собой крышу.

Пятеро рабочих с трудом крепят черный брезент на оголенные стропила и орут на подростка, который слепит их фонарем снизу. Кусты вырваны из земли с корнем.

Группка женщин в одинаковых футболках катят чемоданы к четырем белым минивэнам. Фонари на парковке еле светят и монотонно жужжат.

Все равно затаскиваю свою сумку в вестибюль. Его освещают два походных фонаря. За стойкой администратора сидит зареванная девушка примерно моего возраста, может чуть старше, и, глядя в зеркальце, вытирает размазанную тушь под глазами.

– У меня забронировано, – говорю я.

– Шутишь, да? – спрашивает она, почти не поднимая головы. – Мы закрываемся. Деньги вернутся на карту в течение сорока восьми часов.

– Кто-нибудь пострадал?

– Не-а. Ни люди, ни машины. Это прямо чудо какое-то, потому что отель все еще наполовину заполнен. Многие гости запросили поздний выезд после сегодняшней траурной церемонии на кладбище. В основном труманистки, которые на самом деле редкое сборище стервозин. Спасибо репортеру британского таблоида. Он стучал в двери и помогал мне собрать всех внизу во время торнадо. На мои просьбы не обратили бы внимания, а вот к его акценту прислушались. Будто их спасал сам принц Гарри или Идрис Эльба [145] .

– Я слышала про труманисток.

(И не раз троллила их в фейсбучном сообществе.)

– Труманелл – это их символ движения #MeToo, хотя на самом деле боготворить следует Одетту.

– Ты была с ней знакома?

– Она помогла мне пару раз в детстве. Тут большинство копов – полный отстой. А Одетта – нет.

– Хреново, что прошло пять лет, а у них так и не появилось ни единой зацепки, – забрасываю я удочку. – Они хоть чуть-чуть приблизились к разгадке того, что с ней случилось?

– Слушай, я сегодня уже по горло сыта репортерами.

– Я не репортер, – парирую я. – Посоветуй, где можно остановиться?

В ответ на мой весьма обиженный тон выражение лица девушки смягчается.

– Все три местных отеля стоят рядом на этой стороне шоссе по идиотскому распоряжению городской администрации, – поясняет она. – Нас всех приложило, и мы закрываемся. Я сегодня всех отправляла в гостиницу «У Марджери» в городе, но там уже все забито, а Марджери злится, что я даю ее номер телефона, только чтобы от меня отвяли. Ее упрашивают пустить хоть на крыльцо за триста баксов. А многие туристы напились. Потому что с кладбища отправились в бар.

– А ближайший отель в соседнем городе?

– Я видела в «Твиттере», что многие въезды и выезды перекрыты. Куча аварий. Идиоты, как обычно, вставали под эстакадами. Много машин побило. Эвакуаторы и полицейские машины постоянно туда-сюда ездят. – Моя собеседница разражается рыданиями. – Никогда, наверное, этот ураган не забуду. Никто не говорил, что снаружи животные так будут орать от ужаса. Тетка вдвое старше меня, которая пряталась со мной под этой стойкой, натурально звала маму. Надеюсь, мою дочку в детском саду тоже кто-то успокаивал, как я ту тетку.

– С малышкой все хорошо? – Я подхожу поближе к стойке. Больше эмпатии.

Перед компьютером у девушки выстроились в ряд миниатюрные бутылочки с алкоголем. Половина без крышечек и пустые.

– Да, слава богу. Бывший забрал прямо перед тем, как все случилось. Компенсировал, так сказать, десятимесячный долг по алиментам. Мне очень нужна эта работа, а парни с крыши говорят, надо пять месяцев, чтобы все тут починить и снова открыться. Мне только что зарплату подняли и повышение дали, потому что отзывы про меня пишут очень хорошие. Вот, на бейджике «Менеджер по работе с гостями». Не каждому такую должность дают. «Лучший отель на родине Труманелл, штат Техас». Это я такой слоган на наш сайт придумала.

– Да, это все так некстати, – сочувствую я. – Отзывы почитаю.

– Вот, возьми бутылочку текилы. Даже две. Меня зовут Лорин, с «н» на конце, а то иногда путают и пишут «Лора» или «Лори».

– Думаю, что ты сегодня проявила настоящее геройство, Лорин, – говорю я после некоторого замешательства.

Она сдерживает всхлип.

– Наверное, да. Многие постояльцы просто взбесились, когда поняли, что живы-здоровы. Будто обиделись, что им причинили столько неудобств, а никакой катастрофы не случилось. Босс мой на Гавайях. Коп заезжал только один, видит, я справляюсь, ну и рванул дальше. – Ее взгляд неожиданно становится пристальным и останавливается на моем лице.

А мне в таком уставшем состоянии хватает и этого. Мгновенно накатывает паника. В искусственный глаз попала тушь с ресниц или прилипла грязь из подземелья? Дул такой сильный ветер. Мусор летит в глаза, а я не чувствую. Приходится часто смотреться в зеркало. Банни говорит, что надо избавиться от этой привычки, а то будут думать, что я занимаюсь самолюбованием.

«Ты что, не чувствуешь?» – спрашивают окружающие с таким удивлением, будто у меня в животе торчит кинжал. И я начинаю бояться, что они заметят малюсенький шрамик и то, что одно веко опущено чуть больше, а глаз запаздывает. Кто-то слишком громко скажет, мол, глаз у девушки странный, и отец меня найдет. Может, и на родине Труманелл, в штате Техас.

Мне стоит огромных усилий не коситься в маленькое зеркальце Лорин.

– Ты симпатичная. И сережки мне твои очень нравятся.

Не глаза. Лорин смотрит на мои уши.

– Обычно я не такая размазня, – продолжает она. – Что касается твоего вопроса, ставят по-прежнему на Уайатта Брэнсона. Мужики перестали его доставать после того, как он установил надежную растяжку по периметру. Местные женщины его любят. Для них Уайатт Брэнсон – техасский Идрис Эльба, только белый и с южным выговором.

Прикидываю, расистская это шутка или нет. Решаю, что нет, но спрашивать в «Твиттере» не рискнула бы.

Лорин протягивает мне свою визитку. Я ей – двадцатидолларовую купюру.

– Спасибо за информацию, – говорю я. – Ты мне очень помогла.

Лишних денег у меня нет. Теперь вот новые кроссовки нужны. Но самой мне давали двадцатидолларовые купюры, когда я была на мели. Еще мне надо реабилитироваться за свое желание пустить кровь Уайатту Брэнсону. Что, если он снова спас мне жизнь?

Наверное, это какая-то шестая стадия.

Я толкаю дверь; один из рабочих на крыше выдает гневную тираду на испанском. Узнаю несколько слов, которые немексиканцам лучше не употреблять.

Проверяю в зеркале заднего вида, нет ли в глазу чего-нибудь инородного, и выезжаю на дорогу, чувствуя себя как никогда одинокой. В моем мире хуже одиночества только полная слепота.

Откручиваю крышечку одной из мини-бутылок текилы и залпом выпиваю. Тетка бы мной гордилась. Внутри жжет, будто горящую спичку проглотила.