Чтение онлайн

Потом она сидела на скамейке рядом с высоким соборным крыльцом. Домой идти не торопилась. Солнышко припекало, и мощеная камнем площадь вдыхала это полуденное тепло, постепенно превращаясь в пышущую жаром каменку деревенской бани. Сотни голубей, совсем не пугаясь, прогуливались у ее ног. А если кто-то бросал хлеб или семечки, они, подобно штормовой волне, всем скопом обрушивались туда и кипели там шумным живым водоворотом, пока не подбирали все до последнего зернышка.

Евгения прикрыла веки и будто слегка задремала. Сквозь расслабленную дрему слышала она, как звучно цокали по камням площади чьи-то каблуки, как экскурсовод заученно-монотонно излагал очередным измученным жарой экскурсантам предания давно минувших дней. И так он был вызывающе безучастен и равнодушен к звукам, рождаемым собственным языком, что вся его говорильня больше напоминала оглашение инструкции по использованию пылесосом. Скукотища! Ей хотелось продраться сквозь липкую сонную истому и прекратить это грубое посягательство на историю. Ее историю! В самом деле! Ведь это не досужая выдумка — действительно, водили здесь склонивших головы плененных крестоносцев, взаправду шумело буйное народное море, именуемое “вече”, и, звучно цокая по булыжникам, подобно сегодняшним экскурсантам, скакал на палочке юродивый Николка, что-то себе напевая…

* * *

1570 год от Рождества Христова. Псков

Соборная площадь была покрыта снегом, кое-где утоптанным, а местами наваленным непролазными сугробами. Босой человек в длинной ветхой рубахе скакал на палочке и что-то тихо себе напевал. Никого не дивил его чудной вид: всегда, - и стужу, и в ненастье, - лишь рубище прикрывало его никогда не знавшее покоя изможденное тело. Это был всем известный блаженный Никола, по прозванию Салос…

Воскресения день зачинался над богоспасаемым Псковом — второй воскресный день Великого поста. Во всех концах города звонили колокола. Множество разнящихся в тембре голосов, поднимаясь в небо, сливались в общее облако звука, которое медленно плыло уже единым звоном над куполами церквей, числом уж никак не менее ста, над крышами каменных купеческих палат, над торговыми рядами, над крепостными стенами и растворялось где-то в бескрайних голубых озерных далях. А улицы были заполнены людьми. Повсюду стояли столы с угощением, постным конечно, но обильным и разнообразным, что рождало атмосферу праздника. Вот только лица людей были сосем невеселыми. Даже нищая братия, извечно кормящаяся "от щедрот государевых", попритихла и не испрашивала, как водится, подаяния. Многие плакали и лишь дети беззаботно резвились, не ведая о надвигающейся беде. Среди них скакал на палочке и юродивый Никола, неведомо как оказавшийся тут, на городской улице, по которой вот-вот должен проследовать царский поезд. Государь Иоанн Васильевич вчера прибыл из Новгорода, и, опережая его, примчались во Псков слухи о учиненном там неслыханном кровавом погроме. Псковский воевода Юрий Токмаков, силясь рассеять все подозрения в измене, приказал накануне всем горожанам с хлебом-солью выйти встречать Государя и бить челом, взывая о милости. Что-то будет?

Но вот уже и приблизился двигающийся из Любятово царский кортеж. Люди пали на колени и били поклоны, взывая к небу: “Господи, помилуй нас!” А глаза царя горели лихорадочным огнем, предвещая беду. Неожиданно, прямо под ноги царскому коню, выскочил на своем деревянном скакунке юродивый Николка. Он возвел ясные очи на Государя и пропел будто бы детскую скороговорку. Но совсем не безобидно прозвучали эти его слова, так что затрепетали и замерли в страшном ожидании все, кто был рядом.

— Иванушка! Иванушка! Покушай хлеба-солюшки, а не христианской кровушки! Иванушка! Иванушка! Покушай хлеба-солюшки, а не христианской кровушки!

Вздрогнул царь и вперил грозный взгляд в юродивого. Вспомнил он вдруг другого божьего человека, прозванного на Москве Василием Блаженным. Вспомнил, как однажды плакал тот горько на улицах города, а наутро выгорела вся Москва. Было это двадцать лет назад, но будто сегодня. “Нет, — подумал, — нельзя трогать юродивого, Бог накажет". Но и так оставить нельзя… Сдвинул Иоанн сурово брови и хотел что-то приказать опричникам, но юродивый вдруг скакнул в толпу и исчез, словно растворился в воздухе. Государь задумался и так, молча, доехал до Троицкого Собора, будто и не замечая склонивших пред ним спины подданных. У колокольни опять явился пред ним блаженный Николка — и как только успел наперед всех? Он настойчиво приглашал Государя зайти в свою келью. “Послушаюсь юродивого, — решил Иоанн, — быть может, скажет мне Божий суд?” Как вошел, вздрогнул и застыл от неожиданности: в убогой келье на лавке лежал огромный кусок свежего мяса.

— Покушай, покушай, Иванушка, — радушно предложил юродивый.

— Да как ты смеешь! — разгневался царь. — Я христианин и в пост мясо не ем!

— Мяса не ешь, а людей губишь, — смиренно сказал Никола, — кровь христианскую пьешь и суда Божия не боишься!

Как ошпаренный выскочил Грозный Государь из кельи юродивого. Его душила злоба. Велел он снимать колокола и грабить ризницу. Но опять безбоязненно подступил к нему блаженный:

— Не тронь нас, прохожий человек, ступай себе прочь. Если помедлишь, не на чем тебе будет бежать отсюда.

"Как он смеет? Мне?" Яростные молнии разрывали голову Иоанна на части, еще мгновение и чаша неудержимого гнева государева излилась бы на эту многострадальную землю, окрасив багрянцем белизну снега и соборных стен. Но тут взгляд его на мгновение коснулся неба… Исполненное величия, оно столь безмерно возвышалось над ним, - властителем и господином всего окружающего дольнего мира, - столь превосходило его своей необъятностью, что, пораженный вдруг в самое сердце, он замер… и осознал, что бессилен пред этим босым оборванным человеком. “Так и есть! — ужаснулся Государь. — Правда Божия за ним! Прочь… Бежать…"

Опустив плечи Царь молчал, и дивились тому его опричники-палачи…

— Государь! — скорбным вестником предстал вдруг пред ним Малюта Скуратов. — Пал твой любимый конь. Только что…

Спешно Иоанн Грозный покинул богоспасаемый град Псков - не разорил и не разграбил, как прежде сделал это с Новгородской землей. Надежнее свинца и булата защитила Землю Псковскую Правда Божия, смиренным вестником которой явился босоногий юродивый Никола, блаженный псковский чудотворец.

* * *

Город, расплавленный июньской жарой, навалился весь разом, нестерпимо обрушил свое шумное разноголосье на отвыкшего от суеты Андрея. Потирая виски, жмурясь и непрестанно творя молитву, он пытался призвать к порядку ошалевшие чувства и мысли. От автовокзала, стараясь не смотреть по сторонам, быстро пошел в сторону автобусной остановки. На привокзальной площади его попытались остановить что-то канючащие подвыпившие мужики. Таких Андрей навидался еще в свою бытность в Москве. Кроме дурного кайфа им ничего не нужно, а все, что они рассказывают — вранье. Как же отвык он от всего этого! Все равно, как в дурном сне оказался. “Господи, где же нормальные лица? — испуганно думал он, бросая косые взгляды по сторонам. — Господи, помилуй…” На остановке, проскочив мимо длинного ряда торговых павильонов, он попытался упрятаться под навесом, но там на скамейках кучковались бомжи, разливающие спиртное, курящие и изрыгающие чудовищную матерщину. Он отпрянул к газетному киоску и тут же явственно ощутил тугое давление на затылок. Знакомая энергетика инфернальных потоков: бесы! Лишь взглянув на витрину киоска, все понял: магия, гадания, НЛО, секс, насилия, убийства — полный набор. За стеклом была свалена в кучу живописнейшая коллекция человеческих страстей и пороков — со всех двадцати мытарств. “Что же это, Господи? Что же это?” — подумал он в панике и тут же решил: “Сначала в собор к мощам, к святыням, за благословением благоверных князей. Укреплюсь, а не то — обезуметь недолго. Потом уже все остальное…”

В автобусе пришла мысль о том, насколько он все-таки беззащитен и слаб: “Всех осудил. Я один, получается, без греха … Господи, помилуй. Себе прощаю, свои-то бревна носить не в тягость”. Вспомнил, как еще каких-нибудь четыре года назад сам жил в такой же духовной мерзости — и ничего, противно не становилось.

Как-то совсем незаметно навалилась рассеянность. В уме тут же запорхали стайки разнородных мыслей и воспоминаний. Он попытался закрыться молитвой, но противостать нахрапистым атакам врага никак не удавалось… Наплывали воспоминания из прошлых лет, самые постыдные, о которых он, кажется, думать забыл. А лукавый голос в глубине сознания предлагал на выбор массу запретных удовольствий и доверительно обещал: “Да никто не узнает! Поверь! Покаешься потом, и вся недолга!” Андрею вдруг показалось, что он уже не выдержал, что он уже согрешил всеми этими грехами, которые вертелись в уме. “Неужели? Господи…” Но все вдруг окончилось, как однажды кончается самая отчаянная канонада. Он перевел дух и почувствовал, как стекают по спине струйки пота. Только тут вдруг и осознал, насколько же проще, когда рядом отец Иларий, когда живешь под покровом его молитвы…

И только в соборе Андрей окончательно собрался с мыслями. Служба недавно окончилась, и под высокими сводами главного соборного престола во имя Святой Троицы было пустынно и тихо. Он приложился к мощам; сделал три земных поклона, касаясь лбом холодного каменного пола, перед Чирской иконой Божией Матери; поцеловал Ольгин Крест и долго молился у иконы Святой Троицы. Уже там Андрей ощутил бодрость и легкость в истомленном дорогой теле, будто хорошо отдохнул и выспался. Он немного еще полюбовался неземной красотой иконостаса и вдруг исполнился непоколебимой уверенностью, что все его послушание сегодня же и завершится, причем самым благополучным образом. В самое ближайшее время! Это было знакомо. Благодатная сила Божия, действующая через святыню, коснулась его сердца, водворяя там мир и радость.

Медленно, по каменной, в тридцать три ступени, лестнице, Андрей спустился и вышел на соборную площадь. На ближайшей к нему скамейке сидела пожилая женщина, но взгляд его скользнул мимо и остановился на той, которая сидела на следующей скамеечке. Это была самая обыкновенная женщина среднего возраста, самая, что ни на есть обыкновенная. Но отчего-то, словно магнитом, она удерживала его взгляд. Отчего? Да, вот оно! Предмет его внезапного интереса она держала на коленях (он ощутил в себе некоторое волнение и даже замирание сердца!): там, прижатый к худеньким коленям маленькой невесомой ладошкой, лежал новенький дипломат и… Нет, ровным счетом ничего не произошло, просто в следующее мгновение Андрей уже совершенно точно знал, что это именно тот атташе-кейс, о котором рассказывал Сергий. Тот, который и был целью его, Андрея, сегодняшней поездки. Будто кто-то аккуратно вложил это знание в его голову, да еще на самое видное место.

Невероятно! Боясь спугнуть такую удачу, Андрей осторожно приблизился и сел рядом с женщиной. Она слегка повернула голову и посмотрела, но уже через секунду глаза ее широко распахнулись и в них мелькнул страх. Через секунду, после того, как услышала от совершенно незнакомого ей мужчины “Здравствуйте, Евгения…”

— …вам поклон от Сергия, вашего брата, — молодой мужчина с мягкой шелковистой бородкой, улыбаясь, смотрел на нее умными и добрыми глазами. Она не понимала, чему так радостно он улыбается, а он переполнился счастьем от такого вот маленького, без сомнения сотворенного Богом, чуда.