Чтение онлайн

Сергей вспомнил, как томилось от похоти его тело, как нахраписто атаковали его воспоминания о прежней разгульной жизни. “Значит, не у меня одного”, — отметил про себя он. А отец Иларий продолжал:

— Основатель монашества Антоний Великий много лет провел в пустыне. Нельзя передать, сколько вынес он искушений. Он страдал от голода и жажды, от холода и зноя. Но самое страшное искушение пустынника, по слову самого Антония, находилось в сердце — это были тоска по миру и волнение помыслов. Ко всему этому присоединились прельщения и ужасы от демонов, которые часто нападали на него и подвергали жестоким побоям, так что он не имел сил подняться с земли. Иногда святой подвижник изнемогал, готов был впасть в уныние. Тогда или Сам Господь являлся, или посылал ангела для его ободрения. “Где ты был, благий Иисусе? Почему вначале не пришел Ты прекратить мои страдания?” — воззвал однажды Антоний, когда Господь, после одного тяжкого искушения, явился ему. “Я был здесь, — сказал ему Господь, — и ждал, крепок ли ты будешь в подвиге…”. А один соловецкий подвижник Феофан как-то утром совершал молитвенное правило, и ему явились два беса грозного вида. “Видите, — кричали они, — не хочет старик жить по-нашему; раскидаем келью и убьем живущего в ней”. Старцу показалось, что они стали ломать келью, выбили окна, разбили двери и стали кричать: “Теперь не уйдет от нас”. Старец испугался, пал на землю, прося у Бога помощи и заступления, и бесы скоро исчезли. Помолившись, он встал и увидел, что келья его цела и невредима. Таких рассказов не перечесть, потому что враг воинствует против каждого, кто идет к Богу.

Они уже подошли к самой келье и остановились у двери. Старец замолк, и Сергей спросил:

— Но ведь я не монах. Я здесь, можно сказать, случайно, — просто так, и уйду скоро.

— Ты многого про себя и сам не знаешь, — быстро окинув его взглядом, ответил старец, — не ведаешь промысла Божия о своем спасении. А случайностей у Бога нет. Все наши испытания имеют промыслительный характер и направлены к тому, чтобы человек задумался о спасении. Господь желает тебе спастись, а враг этому препятствует. И чем скорее ты осознаешь, что все это имеет место в действительности, что это не плод твоих фантазий, не случайные совпадения, а действительная брань, война — тем больше у тебя будет шансов в ней победить. Пока враг не обнаружен — он неуязвим. Подумай и не торопись принимать скоропалительных решений. Враг торопит тебя уйти. Осмысли это и постарайся поступить с пользой для себя. А искушения от бесов, как говорит Макарий Великий, есть жезл вразумления. Через эти искушения происходят некие великие и важные перемены…

Отец Иларий пошел в свою половину кельи совершать правило, а Сергей присел в теньке под сосной. Он прижался затылком к шероховатому стволу и ощутил как движутся по древесным сосудам живительные соки — снизу вверх, из мрака земли к свету. К небу! Он посмотрел вверх и подумал, что, наверное, все так и есть: и Вездесущий Бог, Который любит; и диавол, который ненавидит. Сейчас Сергей принимал эти мысли легко, они не рождали в нем прежних противоречий. Да и как иначе? Несколько часов назад он едва уцелел. Он слышал, как бесы смеялись ему в лицо. Как после этого не поверить А все остальное: Павел Иванович, сержант, старое кладбище? Теперь эти картины как бы объединились в единое целое и свидетельствовали об истинности слов отца Илария. “Значит, все правда, — тревожно выстукивала испуганная мысль. — И ад, и вечные муки?” Страх волнами катился по телу, и сердце заледенело. Только это был уже не тот, ночной парализующий страх, а иной — побуждающий что-то делать, что-то менять — вовсе не лишающий надежды на положительный результат.

А где-то вдали звучало уже ставшее привычным “бом-бом” — это неведомый колокол опять нарушал тишину в Звонаревом бору: “Не спите… бом-бом… бодрствуйте… бом-бом…”. Эхо разносило этот беспокойный глас во все концы здешних мест, не давая забыться и обмануться мнимым покоем и тишиной…

* * *

Вечером после трапезы, состоящей из вареной картошки и репы, отец Иларий присел к столу, окинул Сергея своим быстрым внимательным взглядом, похоже, что приглашая его к разговору. Сергей не заставил себя упрашивать и устроился рядом.

— Тебе, Сергий, верно не все пока ясно, — начал говорить старец, — но это, поверь, дело времени. Тут насилием над собой ничего не достигнешь. Я знаю, Сергий, это трудно уяснить с чужих слов, но все дело в разности восприятий мира. Большинство людей воспринимают мир плотью. Они живут ее желаниями, ее потребностями, лелея ее и холя. Они смотрят вокруг плотскими глазами и зрят понятное и доступное той же плоти. Есть люди, которые отличаются более утонченным восприятием действительности: так называемым, душевным. Им доступны понятия и вещи более высокого порядка: это люди искусства, науки. Они могут иметь представление о умных вещах, но постигать небесные логосы для них невозможно. Наиболее приближает к постижению умного мира классическая музыка, но и у нее есть известный предел. Плотской и душевный человек — есть ветхий человек. Духовный же — новый человек. Что в нем нового? Да все: ум, сердце, воля, все состояние, даже тело. Ум нового человека способен постигать отдаленные события, прошлое и многое из будущего, постигать суть вещей, а не только явления, видеть души людей, Ангелов и демонские действия, постигать многое из духовного, или, как мы его еще называем, — потустороннего мира. Словом, человек, стяжавший Духа Святого, весь обновляется, делается иным. Отсюда прекрасное русское слово “инок” — то есть иной и по уму, и по сердцу, и по воле. Тело духовного человека тоже меняется, становится частично подобным телу Адама до падения, способным к духовным ощущениям и действиям — хождению по водам, способности оставаться без пищи, мгновенным перемещениям через большие расстояния. Состояние духовности дает человеку такие переживания блаженства, что, по словам апостола Павла, нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с той славою, которая откроется в нас. А преподобный Серафим Саровский говорил, что если бы человек знал об этих состояниях блаженства, которые еще на земле достижимы, то согласился бы прожить тысячу лет в яме, наполненной гадами, грызущими его тело, чтобы только избежать мук и сподобиться благодати… Я знаю, Сергий, все это трудно сразу понять с чьих-то слов и жить этим, но каждому новоначальному Господь дает подтверждение этих спасительных истин. Происходит это на уровне личного контакта каждого из нас с Богом. Господь не гнушается и самым последним грешником, призывая того: “приди ко Мне и Аз упокою тебя”. Если ты вспомнишь свои сердечные переживания, то безусловно найдешь нечто подобное. Потом такая встреча может повториться очень не скоро и даже вообще не повториться в этой жизни. Все зависит от устремленности человеческого сердца. Если желает оно спасать себя, идет путем Христовым, то такие встречи будут все чаще. Если же человек не захочет спасаться даже после встречи с Богом — то, как говорится, вольному воля. Насильно в рай вести никого не будут!

— Да, у меня были похожие видения, — признался Сергей, — и я об этом часто теперь думаю. Есть Бог, есть, и Он видит меня. А дальше… дальше я не понимаю. Не могу понять… В беспамятстве во время болезни я видел яркий свет, и мне кажется, что это и был Сам Бог. Необыкновенный свет!

Отец Иларий двигал в руке узелки четок и смотрел на икону Спасителя в углу.

— Что ж, — сказал он, — Бог действительно открывает Себя, как Ему это угодно. Можно видеть сияние Его славы, как апостолы на Фаворе, или трех Ангелов, или Самого Иисуса. А помочь себе ты сможешь. Грех, сидящий в сердце, — вот поистине смертоносная болезнь, поэтому покаяние откладывать нельзя. Чем позже, тем труднее и болезненнее лечение. Грехи свои ты увидишь. Помолись так: “Господи, даруй ми зрети моя согрешения”. Раз, два, три помолись и постепенно тебе откроется целая бездна, кишащая всякими гадами. Это и есть твои грехи. Ты будешь каяться, и они будут исчезать, пока не останется ни одного и бездна затворится. Так должно быть.

— Тут как раз проблем нет, — нервно постукивая кулаком по столу, сказал Сергей, — грехов у меня выше крыши. И все самые гнусные и противные.

— Поверь, — улыбнулся отец Иларий, — уши священников чего только не слышали, а Господь и так знает все наперед и готов простить. Ему нужно лишь твое произволение, твое собственное желание принести покаяние и изжить в себе грех.

Старческая, но крепкая рука отца Илария потрепала Сергея по седой шевелюре. В объятиях батюшки было тепло и спокойно, и сердце помогло сделать шаг, на который никак не решался рассудок...

Уже далеко заполночь Сергей вышел на улицу. Отец Иларий молился у себя, а ему не спалось. В ночной тишине звучала все та же звездная песнь, и небо было такое же, как и вчера, но на сердце, не в пример вчерашнему, стало спокойней. “Исповедь, так исповедь, — размышлял он, — чего бояться?”. Почему-то вдруг всплыло в памяти худенькое личико сестры Евгении. Екнуло сердце: “Как там она, все ли нормально? Да нет, — тут же успокоил он себя, — сказал же отец Иларий, что все будет хорошо”. Но что-то, какое-то тревожное чувство все-таки беспокоило. С мыслью о сестре Сергей и уснул, но прежде совершенно спокойно и будто уже привычно осенил себя знамением креста.

Глава 2. Серая Мышка

Я взыскал Господа, и Он услышал меня,

и от всех опасностей моих избавил меня

(Псалом 33, стих 5).

Зимой ей было легче. Она куталась в широкий теплый шарф, поднимала воротник старого пальто, а лицо непременно опускала вниз, словно смертельно боялась мороза; она быстро семенила ногами и, если левая рука не была занята сумкой, отмахивала ей, почти как рядовой-первогодок на полковом смотре. Нет, холод был ей не страшен, она привыкла к нему за годы детства и юности, проведенные в Сибири. Просто ей не хотелось, чтобы кто-то вдруг ее рассмотрел и догадался, что она — обыкновенная Серая Мышка.

Когда годы приблизились к сорока, это боязнь несколько поистерлась и ослабла, однако привычка осталась. С годами вообще кое-что, высушенное временем, отшелушилось и отпало. Так, после тридцати, она перестала, наконец, стесняться своего имени “Евгения”, что в переводе с греческого значит “благородная”. А раньше? Мучилась: почему Евгения? Чем благородная? Отчего не Ксения — странница? Или Зоя, которая просто жизнь? Евгения… Когда она рекомендовалась кому-то, то называла имя тихо и извинительно, как бы заранее предупреждая, что и сама не рада таковой прихоти родителей. Ладно, если бы они руководствовались соображениями веры, если бы в церковном месяцеслове после дня ее рождения значилась мученица Евгения, но ведь нет. Двадцать третьего марта праздновалась Галина. Имя, как раз для нее — тишина, спокойствие. А то ведь — благородство. Каково?.. Нет, она не пеняла на родителей за то, что появилась на свет такой маленькой и невзрачной; за то, что ее тонкие, редкие волосы только и годились, что для мышиного хвостика на затылке — тут никто не повинен. Но вот ее имя — оно-то было вполне в их воле?

Ранней весной она пыталась еще сопротивляться, но ближе к лету — капитулировала. Или нет: скорее она меняла тактику. Летом она будто никого и не замечала, всегда была задумчива, тороплива, иногда — деловита, но всегда одинока. Это просто было написано на ее лице: я одинока и я ни в ком не нуждаюсь!

У Евгении была двухкомнатная норка в районе ближнего Завеличья, на первом этаже старой пятиэтажки. Ее норка, где, запирая дверь, она преставала быть ни в ком не нуждающейся и одинокой, а становилась сама собой — то есть маленькой серой мышкой, неслышно передвигающей лапками, любящей тепло и горячее молоко. Дома, в окружении множества книг, она была не одинока (или, быть может, почти не одинока?), хотя и жила одна. Уж восемь лет как. Ей исполнилось тридцать один, когда умер ее отец. А ему — восемьдесят два. Вот таким она была поздним ребенком! Мать родила ее в сорок два, отцу же перевалило за пятьдесят…