Чтение онлайн

У Милки опять задрожали плечи.

– Уж теперь не знаю, откуда смелость взялась. Стою с топором у печи, думаю: "Склизняк вонючий! Лучше сама наперед помру, чем твоей стану". И кричу: "Не подходи, жизни решу!" Он видит - не в себе я. Плюнул, выругался и стал с ларей и сундуков замки сбивать, рухлядь оттуда выбрасывать и в мешки складывать. Потом долго по углам искал чего-то, ругался, отца-покойника корил. Набил мешки и говорит: "Последний раз сказываю, давай по-доброму. Стань моей женой". На коленях елозил, просил: "Ведь я люблю тебя!" Тут-то до меня дошло, что не застрелился Африкан - сын его убил. Я так и сказала: "Что же ты, отцеубийца, руки-то не отмыл? Кровь на тебе". Он словно проснулся, поглядел на меня дико, с колен поднялся и пальцы стал о рубаху вытирать. Тогда я топор кинула. И дрожь меня бьет, а уж не боюсь Федьки. Он головой покрутил, достал кису с деньгами, швырнул мне под ноги и сказал тихо и злобно: "Вот тебе на житье, на первое время хватит, а дальше хоть сдохни. Не раз еще меня вспомянешь, не раз пожалеешь, что погнушалась мной".

– Найти б его!
– проговорил Бориска, стискивая кулаки.

– Не надо, Борюшка. Ты его пасись... Когда он вышел, я дверь-то скорей на запор. Слышу, собака залаяла, прямо взахлеб от ярости. Подбежала я к окну и вижу: едет Федька к воротам на фуре, мешки с рухлядью везет, а кобель, который с ними на охоту бегал, к тыну жмется, шерсть дыбом и глаза светятся. Федька самопал поднял, стрелил в него, да не попал. Больше я Африканова сына не видела. Зато доводчик появился с расспросами, как да что. Цельный день сидел-высиживал. А потом говорит: "Ты, баба, - ведуница. Такой о тебе слух пошел. А чтоб доподлинно узнать сие, я тебя досмотреть должон всю как есть, без одежи". А сам гнилые зубы щерит. Ох, и разозлилась я, и закричала ему в поганую харю: "Коли ты тотчас не уберешься и поклеп на меня сделаешь, то покажу тебе, кто я такая, и не будет счастья твоему роду до пятого колена!" С тем и уволокся доводчик. Больше ко мне никто не заходил: видно, и в самом деле за колдунью посчитали. А пустил эту молвь Федька, кто же еще. Люди ко мне не ходят, а зверей я не страшусь: иной зверь добрее человека. Однако к ночи боязно бывает. Молюсь, а страх не проходит, все чудится что-то, блазниет...

Она тесно прижалась к Бориске.

– Борюшка, сугревной мой, давай уйдем отсюда Христа ради, будем в твоем срубе жить, а там бог даст...

Поутру, собрав кой-какие пожитки в узелок, они покинули Африканов двор. Бориска заколотил тесом окна и двери, вбил в ворота запор и, взяв Милку за руку, не оглядываясь, зашагал к лесу.

5

К удивлению Бориски, Денисов не корил его и - уж совсем неожиданно согласился помочь пристроить к срубу еще одно помещение. Смекнул мастер, что работящий парень, обзаведясь семейством, никуда от него не уйдет, однако о прибавке к Борискиной доле не заикнулся. Так и стали они жить: Бориска с Денисовым строили суда, а Милка хозяйничала по дому.

Зима прошла спокойно, отзвенела неяркая северная весна, и наступило на редкость дождливое лето.

В день, когда спустили на воду дощаник и Бориска явился домой, Милка даже обнять себя не дала.

Он изумленно воззрился на нее

– Ты что это, как царевна-недотрога?

Она улыбнулась вымученной, жалкой улыбкой и осторожно присела на нары.

– Отяжелела я, Борюшка.

– Как это?..
– не понял Бориска.

– Вот смешной. Брюхата я, чуешь?

– У парня от такой новости отнялся язык. Как же так? Все вроде бы наладилось, мерно текла жизнь и вдруг - на тебе!- должен появиться кто-то третий. Сам-то Бориска еще недавно в сорванцах бегал, а тут... Он замечал, что Милка ведет себя чудно в последнее время, но над этим не задумывался. И некогда было: заказчику не терпелось получить дощаник поскорее, и Бориска с Дементием работали ежедень до изнеможения, спали урывками. Милкины слова застали его врасплох, не знал он радоваться ему или печалиться...

С тревогой ждал Бориска этого дня, и вот однажды на рассвете разбудили его протяжные стоны. Милка выгибалась на постели, согнув колени и обхватив руками живот.

Засветив лампадку, Бориска склонился над ней. В глазах роженицы застыли боль и страх, сухие губы потрескались, на лбу испарина.

– О-ох, Борюшка! Кажись, зачинается... О-ой! Пресвятая богородица, спаси!

Временами боль в животе отступала, и Милка через силу пыталась улыбнуться:

– Полегчало будто. Стало быть, рано еще...

Бориска скоро оделся.

– Дай-ко я тебя в лодку отнесу.

– Ой-ой, господи! Да что же это... Словно обруч на меня насаживают... Постой, сама пойду. Так легче...

Она плелась по берегу, опершись на Борискино плечо, с трудом передвигая занемевшие ноги. В лодке ей снова стало худо, и Бориска греб изо всех сил, борясь с течением.

Выбравшись на другой берег, он подхватил Милку на руки, втащил на угор.

– Куда ты меня?
– в груди у нее хрипело, дыхание было горячим и трудным.

Бориска перевел дух.

– К Денисихе. Пущай бабит1.

И опять подхватил он жену и кинулся к видневшейся за кудрями рябин избе Дементия.

На стук выглянула сама Денисиха, баба суровая, тощая, с похожими на корни, оплетенными синими жгутами набрякших вен руками.

– Вот, - едва смог вымолвить Бориска, хватая ртом воздух и бережно опуская Милку на ступени крыльца.

– Дурень!
– проскрипела Денисиха, окидывая взглядом роженицу. Раньше-то пошто не привел? Поди в мыльню2, воды согрей... Дурень!

Показался заспанный Дементий, тоже заслужил "дурня" от жены и был отправлен вслед за Бориской.

Парень суетился в мыльне, делал одно, забывал другое, портил третье. Мастер не выдержал.

– Будя скакать те, яко козлу шелудивому. Куды торопишься!

– Дак ведь худо Милке, потому и спешу.

– В ентот час всем им худо бывает, а от спешки твоей и вовсе конец выйти может.

– Скорей надо... Тьфу, леший понеси! Дрова сырые, не горят.

– Ставь чугун... Лей воду... Так. Теперя достань из печи камень, не ожгись. Хорошо, что вчерась парился, каменья-то горячи... Взял, что ли? Клади его в чугун.

Вода в чугуне зашипела, к черному потолку взлетело белое облако пара. Дементий распоряжался:

– Вынай его, давай другой... Теперя закрой холстиной, пожди мало.

– То-то, - сказал Денисов, трогая горячий чугун.
– А ежели бы печь растоплять, то и до полудни не успеть. Тащи воду в избу.

Однако в избу Бориску не пустила Денисиха. Приняв воду, она захлопнула дверь перед его носом

Бориска сел на ступеньки крыльца и стал ждать. Из сарая доносились размеренные звуки - вжик! вжик!..
– мастер точил инструмент. Ему-то было все равно, кто родится.

Выглянувшее солнце пригрело парня, и он незаметно задремал. Проснулся от сдавленного крика. Кричали там, в избе. Бориска вскочил, рванул дверь. Заперто. Приник ухом к притвору и услышал: за дверью кто-то тоненько плакал...

Милка лежала на лавке, укрытая тулупом, и растерянно улыбалась Бориске. Рядом прямая, как жердь, стояла Денисиха, держа в руках сверток. Подойдя ближе, Бориска разглядел в свертке красное личико с бессмысленными синими глазенками и чмокающим ртом.

– На, подержи сынка, батько, - сказала Денисиха, передавая ему сверток.

Неумело, негнущимися руками Бориска принял завернутое в белоснежный рушник крохотное тельце и поднес к распахнутой двери.

– Гляди на белый свет, сынок! Все дождь лил, а сегодня вёдро выдалось. Счастливый ты, Степанушко!

– Не сглазь, - слабым голосом проговорила Милка.

– На рожденье лучше доброе кликать.

– А почто Степанушкой назвал?

– Да как-то само вырвалось. Прадеда у него Степаном звали. Пущай будет Степанушкой.

– Ну хватит!
– оборвала Денисиха, отбирая младенца.
– Катись отсель роженице покой нужен.