Чтение онлайн

Раньян закончил упражнять руку ножкой и занялся пустой миской. Он взял ее на ладонь и начал делать сложное винтообразное движение, похожее и на спираль, и на ленту Мебиуса, при этом посудина должна была оставаться в неизменном положении, не падая с ладони. Нагрузка давалась нелегко, мужчина старался.

Елена оперлась спиной о твердую стену под куском пыльной материи. Наверное, когда-то материя была какой-нибудь шпалерой, но за долгое время при скверном хранении выцвели краски и нитки, так что предмет искусства и культуры больше напоминал тряпку. Сложив руки на груди, женщина понаблюдала за тем, как упражняется бретер. В свете единственной свечи зрелище было и лаконичным, и очень выразительным. Хотелось уметь рисовать или хотя бы фотографировать, чтобы запечатлеть неповторимые мгновения и образ строгой атлетической красоты.

Индеец, как есть суровый сын прерий… «Об эти скулы можно порезаться» — откуда цитата? Нет, не вспомнить.

Елена подошла к столу с подсвечником, поправила нехитрое, но гениальное приспособление из маленькой стойки, в которой крепилась обычная ложка, согнутая под прямым углом и заточенная со стороны черенка. Острый конец втыкался в свечу на желаемом уровне, и когда огонь освобождал острие, ложка проворачивалась, опускаясь лопастью на фитиль. Простая и неубиваемая механика.

— Сядь, — попросила женщина.

Раньян молча положил миску и сел на кровать, вернее топчан с тощим тюфяком. Мужчина дышал тяжелее обычного, выдавая усталость. Елена, снова перевоплотившись в лекаря, начала разминать атлету правую руку, памятуя, что массаж всегда идет «снизу вверх», от пальцев к основанию конечности. Суставы и шрамы обходила, уделяя особое внимание мышечным зажимам. Завершила на плече и ключице.

— Спасибо, — улыбнулся краешками губ Раньян.

Елена села рядом, положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Романтика была посредственная, учитывая антураж, пыль, общую усталость, жажду бани, а также недосып. Но… Лишь голодный может в полной мере насладиться пищей, только мучимый жаждой в состоянии почувствовать истинный вкус чистой воды. А тяготы жизни, идущей по краю гибели, приводят к тому, что минуты душевной близости кажутся особенно яркими и теплыми. Как угли в камине, которые светятся багровым ровным светом, не обжигая, но согревая.

— Мы мало говорим, — тихо вымолвила она.

— Да, — согласился он, обнимая женщину и проводя кончиками пальцев по краешку ее уха. — Надо больше.

— Будем больше? — выдохнула она, шмыгнув носом.

— Обязательно, — пообещал он. — Только вырвемся отсюда… Я не могу думать и говорить о хорошем, когда…

«Когда готовлюсь к бою насмерть» — продолжила она про себя несказанное и крепче прижалась к голому торсу бретера. От Раньяна веяло живым теплом, пахло чуточку потом, но в основном чем-то вроде укропа и кинзы. Как опытный житель Пустошей, мужчина запасся в поход высушенной травой, убивающей паразитов и телесные запахи. Елена кинзу и все похожее ненавидела, но лучше уж так.

— Как думаешь, он сейчас тоже не спит? — очень тихо вымолвила лекарка.

— Наверное.

Раньян тяжело вдохнул и выдохнул.

— Он беспокоится о нас, — уверенно предположила она. — Так же как мы о нем.

Елена почти шептала, но даже при этом тщательно подбирала слова, памятуя, что у каждой стены могут быть уши. С барона станется подслушивать самому или через доверенного человека. А если Ауффарт и не додумается до этого, любопытные стражники наверняка будут пялиться в замочную скважину, рассчитывая на что-нибудь этакое.

Свечной огонек танцевал, как призрачная фея, и чуточку дымил. В комнате было умеренно тепло — внизу топили очаг, и жар шел через всю башню по кирпичной трубе. Ближе к полуночи станет куда холоднее, но тоненькие одеяла помогут. Тем более, что «дорогие гости» и эту ночь проведут, не раздеваясь.

Шут на первом этаже что-то бренчал, мучая простенький и несчастный инструмент. Гаваль не казался Елене таким уж хорошим музыкантом, однако местному деятелю искусства до него было как до луны пешком. С некоторым удивлением, которое быстро перешло в неподдельное, женщина стала узнавать мотив. Мелодия была изменена, скорее, изувечена многочисленными перепевами, но заглавная тема «Корабля праведников» все-таки угадывалась. Надо же, как далеко расходятся круги от брошенного камня высокой культуры…

Елену давно мучил вопрос, что Раньян думает о своем отцовстве. Здравый смысл подсказывал: все может быть лишь так, как обстоит в данный момент. Есть юный аристократ, есть его верный слуга и вассал. Все. Иное — от лукавого и строго во вред, причем обеим сторонам. Поэтому — не спрашивай, не терзай сердце, которому и так есть от чего страдать.

Но…

Временами Елене очень хотелось, чтобы все было как в красивой художественной истории. Тайна, которая открывается в подходящий момент и приносит не смертельную опасность, а счастье и умиротворение. Разум и душа остро конфликтовали, порождая несчастье и горечь.

Снова Елена подавила, буквально задушила вопрос, так и вертящийся на языке. Лишь вздохнула и крепче прижалась к бретеру, обнимая его торс обеими руками. Хотелось так сидеть, ни о чем не думать, вдыхать запах кинзы, черт бы ее побрал, но пусть будет. И может быть даже задремать. Затем, в полусне ощутить, как сильные и осторожные руки поднимают ее, чтобы освободить от постылой одежды, с нежностью уложить на кровать и прикрыть одеялом по самые уши.

— Я первая дежурю… — пробормотала она в полудреме. — А ты отдыхай… Колышки надо будет вбить…

— Конечно, — согласился Раньян, тихонько улыбаясь и стараясь не шевелить ни единой мышцей.

— Перв-в-ва… я… — выдохнула женщина.

Он промолчал, все с той же легкой улыбкой глядя на огонь свечи.

Луна беззвучно скользила по светлому небу, затмевая звезды. Очень-очень далеко, на самой грани слышимого, кто-то жутко и зло завыл. Может быть, волк, может, гиена. В последнее время эти хищники-одиночки стали чаще выходить к человеческому жилью в поисках еды. Говорили, на юго-востоке дела столь плохи, что волчьи стаи по ночам безбоязненно врываются на городские улицы.

А может, то банши предрекала беду, кто знает…

Женщина спала, тихо сопя и грея мужчине бок дыханием. Даже неудобная поза ей не мешала. Голый по пояс бретер уже порядком замерз в полуночном холодке, но стоически терпел, молча глядя в стену и улыбаясь мыслям неведомо о чем.

Свеча прогорела до заостренного конца ложки, упиравшегося в сальный столбик. Освободившись, ложка повернулась, и свеча погасла.

— Что ж. Время говорить.

С этими словами барон откинулся на очень узкую — почти как одинокая доска — спинку деревянного кресла. Положил обе руки на подлокотники, глядя на собеседников исподлобья. Синяки под глазами стали еще шире и темнее, усиливая впечатление того, что Ауффарт пользуется косметикой, словно рок-звезда перед выходом на сцену. По левую руку от Молнара сидел попик с огромной плешью и в стеганом халате, похожий из-за одежды на муллу. По правую стоял один из помощников барона. Елене было незнакомо его имя, но физиономия характерная — острая, хищная, какая-то измятая жизнью. Елене тут же вспомнился «грызун» Мурье из свиты Флессы Вартенслебен. Совершенно другой типаж, но такой же взгляд крысы, которая не упустит ни крошки того, что считает своим или господским. Измятый, как Елена окрестила его, был одет, словно в бой собрался, кажется, натянул даже кольчугу под мешковатую куртку.

Три человека на одной стороне широкого стола в личных покоях барона. Два на противоположной. Елене и Раньяну принесли обычные табуретки, однако и на том спасибо, могли бы заставить стоять, и, наверное, пришлось бы снести унижение.

— Может, помолимся, — предложил несмело попик, нервно сжимая кольцо на серебряной… да, серебряной цепочке. Вещица говорила многое, причем не о нынешнем владельце, а о баронской семье. Цепь была явно дворянской, судя по исполнению — горской, но притом бедноватой. В доме Флессы Елена встречала пару раз настоящего князя, тот носил точно такую же, только намного длиннее, толще, и не на шее, а перекидывал через плечо.