Чтение онлайн

Рассказывая о своей первой встрече со Сталиным на совещании, Н. К. Байбаков вспоминал вопросы, которые были заданы Сталиным после его выступления: «Какое конкретное оборудование вам нужно?.. Какие организационные усовершенствования намерены ввести? Что более всего сдерживает скорейший успех дела?» Ответы на такие вопросы требовали компетентности в обсуждаемом вопросе. Н. К. Байбаков подчеркивал: «Чтобы говорить со Сталиным, нужно было отлично знать свой предмет, быть предельно конкретным и самому иметь свое определенное мнение. Своими вопросами он как бы подталкивал к тому, чтобы собеседник сам во всей полноте раскрывал суть вопроса».

Стараясь помочь каждому из участников совещания внести свой вклад в общее творчество, Сталин, по словам Байбакова, «никогда не допускал, чтобы его собеседник стушевался перед ним, терялся от страха или от почтения. Он умел сразу и незаметно устанавливать с людьми доверительный, деловой контакт. Да, многие из выступавших у него на совещании волновались, это и понятно. Но он каким-то особым человеческим даром умел чувствовать собеседника, его волнение и либо мягко вставленным в беседу вопросом, либо одним жестом снять напряжение, успокоить, ободрить. Или дружески пошутить. Помню, как однажды случился такой казус: вставший для выступления начальник „Грознефти“ Кочергов словно окаменел и от волнения не мог вымолвить ни слова, пока Сталин не вывел его из шока, успокаивающе произнеся: „Не волнуйтесь, товарищ Кочергов, мы все здесь свои люди“.

Однако Сталин не терпел пустословия. Подчеркивая способность Сталина быстро отделить зерна здравых мыслей от плевел болтовни, Байбаков замечал: «Сталин… умел выявлять то, что истинно думают его собеседники, не терпя общих и громких фраз». Громыко вспоминал: «Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль». А. С. Яковлев запомнил, как во время первой встречи с ним, когда авиаконструктор был смущен неожиданным появлением Сталина, тот помог ему преодолеть смущение: «Вдруг сбоку открылась дверь и вошел Сталин. Я глазам своим не поверил: не мистификация ли это? Но Сталин подошел, улыбаясь, пожал руку, любезно справился о моем здоровье. „Что же вы стоите? Присаживайтесь, побеседуем. Как идут дела с ББ?“ Постепенно он расшевелил меня и я обрел возможность связно разговаривать».

Нередко Сталин превращал обсуждение вопроса в острый спор, сознательно сопоставляя прямо противоположные мнения участников совещания. В ходе этих споров сторонник той или иной точки зрения иногда оказывался в явном меньшинстве, но Сталин, чувствуя, что потерпевший поражение в дискуссии – знаток своего дела, неожиданно поддерживал его и находил компромиссное решение. Адмирал И. С. Исаков рассказывал писателю К. Симонову, как на одном совещании его предложение об увеличении оснащения линкоров на шесть зенитных орудий было отклонено голосами тех, кто исходил из практики сухопутных армий. По его словам, Исаков «был подавлен, отошел в сторону, сел на стул… И вдруг, как иногда человека выводит из состояния задумчивости шум, так меня вывела внезапно установившаяся тишина. Я поднял глаза и увидел, что передо мной стоит Сталин. „Зачем товарищ Исаков такой грустный? А?“ Тишина установилась двойная. Во-первых, оттого, что он подошел во мне, во-вторых, оттого, что он заговорил. „Интересно, – повторил он, – почему товарищ Исаков такой грустный?“ Я встал и сказал: „Товарищ Сталин, я высказал свою точку зрения, ее не приняли, а я ее по-прежнему считаю правильной“. – „Так, – сказал он и отошел к столу. – Значит, утверждаем в основном проект?“ Все хором сказали, что утверждаем. Тогда он сказал: „И внесем туда одно дополнение: „с учетом установки дополнительно еще четырех зенитных орудий того же калибра“. Это вас будет устраивать, товарищ Исаков?“ Меня это не вполне устраивало, но я уже понял, что это максимум того, на что можно рассчитывать, что все равно ничего больше никогда и нигде мне не удастся добиться, и сказал: „Да, конечно, спасибо, товарищ Сталин“. – „Значит, так и запишем, – заключил он заседание“.

Почти не вмешиваясь в ход дискуссии до поры до времени, Сталин венчал ее. Он был творцом финала создававшегося под его руководством произведения и участники «сталинского оркестра» твердо верили в умение Сталина четко сформулировать реалистичное решение. Байбаков замечал: «Мы, участники кремлевских совещаний, утверждались в уверенности: Сталин в любом сложном деле знает, что предпринять. Никогда, ни разу не принимал он пустых и расплывчатых решений. Это происходило лишь после того, когда все аспекты обсуждаемой проблемы были досконально разобраны и все сомнения были устранены. Только тогда, когда Сталин окончательно убеждался, что нужное решение найдено и оно реально выполнимо, он твердо подытоживал: „Итак, я утверждаю“.

Однако не все дискуссии у Сталина проходили гладко. Сталин порой раздражался в ходе дискуссий и терял контроль над собой. Адмирал И. С. Исаков утверждал: «Сталин в гневе был страшен, вернее, опасен, трудно было на него смотреть в это время и трудно было присутствовать при таких сценах». Вспоминал о вспышках сталинского гнева и Г. К. Жуков: «Обычно спокойный и рассудительный, он иногда впадал в раздражение. Тогда ему изменяла объективность, он буквально менялся на глазах, еще больше бледнел, взгляд становился тяжелым и жестким. Не много я знал смельчаков, которые могли выдержать сталинский гнев и отпарировать удар».

И все же есть примеры того, как люди умели отстоять свое мнение перед лицом сталинского гнева. Об этом свидетельствует рассказ летчика-испытателя Байдукова. После неудач подготовительных полетов на самолете «АНТ-25» было принято решение совершить перелет через Северный полюс на американском самолете. Для решения этого вопроса к Сталину были вызваны Байдуков, Леваневский, авиаконструктор Туполев. Как вспоминал Байдуков, «я никогда прежде и потом не видел таким рассерженным Сталина, хотя не раз встречался с ним. Сталин резко настаивал на том, чтобы мы не мучились, а поехали в Америку и купили там нужную для перелета машину». В ответ на это Байдуков взял слово и сказал: «Товарищ Сталин, я считаю, бесполезное дело – ехать в Америку за самолетом». Сталин разозлился еще больше: «Требую доказательств!» Впервые видел такого Сталина. Обычно он с нами ласково, очень вежливо разговаривал. А тут подошел, зеленые глаза, и сапогом два раза по ковру стукнул, мне даже смешно стало: «Требую доказательств!»

А я знал Сталина: ему раз соврешь, больше с ним встречаться не будешь! И Байдуков сказал: «Товарищ Сталин, за два месяца до нашего с Леваневским вылета погиб Вилли Пост, величайший летчик мира, одноглазый, который решил с Аляски перелететь до Северного полюса, а с полюса – сесть в устье какой-нибудь сибирской реки. Что, неужели в Америке нет таких самолетов, как „АНТ-25“? Оказалось, что нет. И ехать туда за самолетом бесполезно». – «Я требую доказательств!» – настаивал Сталина. «Вилли Посту, товарищ Сталин, дали бы самый лучший самолет, если бы он был в американской промышленности!» Кроме того, Байдуков сослался на сведения о том, что в ближайшие четыре-пять лет зарубежные авиастроители не смогут создать самолет «с дальностью большей, чем десять тысяч километров, а у нашей машины дальность четырнадцать тысяч километров, она уже существует, и, наверное, можно и дальше ее совершенствовать. Американцы – такие звонари: если бы у них что-то было, на весь мир бы растрезвонили! Более подходящего самолета для дальних перелетов, чем „АНТ-25“, я не вижу». Байдуков убедил Сталина. Он смягчился и согласился с мнением летчика.

Порой Сталин уступал аргументам специалистов, даже если они его не убедили окончательно. А. С. Яковлев писал в своих воспоминаниях: «Мне запомнилось, что начальник НИИ ВВС Филин настойчиво выступал за широкое строительство четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков „Пе-8“. Сталин возражал: он считал, что нужно строить двухмоторные бомбардировщики и числом побольше. Филин настаивал, его поддержали некоторые другие. В конце концов Сталин сдался, сказав: „Ну, пусть будет по-вашему, хотя вы меня и не убедили“. (Жизнь, однако, доказала правоту Сталина. Как писал Яковлев, „Пе-8“ поставили в серию на одном заводе параллельно с „Пе-2“. Вскоре, уже в ходе войны, к этому вопросу вернулись. „Пе-8“ был снят с производства, и завод перешел целиком на строительство „Пе-2“. Война требовала большого количества легких тактических фронтовых бомбардировщиков, какими и были „Пе-2“.)

Иногда ошибочные решения были следствием того, что Сталин не замечал недостатков предложенного проекта, если его авторы обещали быстро и с наименьшими затратами достичь желаемого результата. По этой причине не раз Сталин поддерживал технически необоснованные предложения и сомнительные научные гипотезы, обещавшие решение насущных проблем. Получалось, что «дирижер» не всегда справлялся с взятыми на себя задачами, и созданное произведение содержало фальшивые ноты. Мой отец вспоминал, как на одном совещании Сталина подкупила внешне красивая убедительность аргументов о так называемой экранной броне и было принято решение в пользу заведомо негодного проекта. Отцу пришлось доказывать ошибочность принятого проекта на полигонных испытаниях.

Впрочем, Сталин умел признавать свои ошибки. Адмирал И. С. Исаков вспоминал ход обсуждения строительства одной железной дороги, которая была построена поверх наспех построенного шоссе, проходившей через болото. Во время обсуждения Исаков «попросил слова и, горячась, сказал об этой железнодорожной ветке, что это не лезет ни в какие ворота… что вообще эта накладка железнодорожных путей на шоссе, причем единственное, – не что иное, как вредительство. Тогда „вредительство“ относилось к терминологии, можно сказать, модной, бывшей в ходу, и я употребил именно это выражение. Сталин дослушал меня до конца, потом сказал спокойно: „Вы довольно убедительно, товарищ Исаков, проанализировали состояние дела. Действительно, объективно говоря, эта дорога в таком виде, в каком она сейчас есть, не что иное, как вредительство. Но, прежде всего, тут надо выяснить, кто вредитель? Я – вредитель. Я дал указание построить эту дорогу. Доложили мне, что другого выхода нет, что это ускорит темпы, подробностей не доложили, доложили в общих чертах. Я согласился для ускорения темпов. Так что вредитель в данном случае я. Восстановим истину. А теперь давайте принимать решение, как быть в дальнейшем“. Исаков подчеркивал, что „это был один из многих случаев, когда он демонстрировал и чувство юмора, в высшей степени свойственное ему, очень своеобразного юмора, и в общем-то способности сказать о своей ошибке или заблуждении, сказать самому“.