Мы изменимся. Время еще позволяет, потому что теперь и Фома размышляет о бессмертии душ: вот придут - и докажут ему. Так бывает, что утром в оконном стекле у тебя за спиной я вижу свет, подробно описанный Муни.Выше, выше кивайте мне вслед, монашеские куколи анестезиологов, я хотел бы уйти в эту осень, так прекрасна она. Выше трубы, сторукие клены, герольды осеннего леса!
56.
Природа почти незаметно прореживает поколения, пустяк - то, что нам предстоит. Спасибо,густеющий строй языка, старинная музыка, рябь по воздуху плещущих флексий (на них-то слова и возносятся к небесам). Это песня, которую дед начинал, взбираясь на хоры своей водокачки, и поет до сих пор, покашливая, если Там его еще мучат болезни. Мы попросим у Бога работы и будем прилежны, чтоб после уснуть - там, где дед напевает солдатскую песню.
57.
Вечер в маленьком городке. Девочек водят на реку курсанты с красными кончиками ушей. Звезды падают косо,как по линейкам ученических тетрадей,трамваи приплясывают на поворотах,и воскресенье смотрится в водумежду самодельными поплавкамии размокшим хлебом.Это лето не щедро —оно разрезает яблокои меньшую долюподает мне, а от большейоткусывают девочки и курсантыс сухим яблочным соком на губахи представляют себе,что уже давным-давно целуются,а городские садыподходят со всех сторони закрывают их ветвями.
58.
Меня окружают женщины, они чешут волосы над моей кроватью, они приносят теплую воду в высоких жестяных кружках и смотрят, как я пью, а я и не знаю, которая из них –моя мать.Я сплю и вижу своих сестер, девочек, пахнущих ежевикой, и кто-то другой выводит их за руку под дождь и идет босиком по крошкам именинного пирога.Я просыпаюсь утромс молочной ириской во рту,и опять женщины чешут волосы,их локоны проходят надо мнойтемными волнами, и за гребенкойвспыхивают электрические искорки звезд:это моя матьи та девочка, которая ещеподрастет и родит мне сына.
59.
Мать выжимает варежки, раскладывает на батарее, лыжи с лыжными палками шепчутся о снегопаде, а мыши ходят под полом, выглядывая прямо в сказку о маленьком глупом мышонке. (Мышонок, я часто плакал о тебе, в ожидании утреннего снега за нашим домом). Куда деваются слезки, наплаканные малышами? Наверно, туда же, в снежинки, в мягкий пушок на ветках, и в беспокойные звуки весенних ручьев, а оттуда, из талых дворовых вод –плеск, подголоски чистых несопряженных гласных находят место в строке,опять попадают в сказку, и вновь обращаются в слезы, в смех, и во все такое, что все мы узнали в детстве, у матери на коленях.
60.
Брата моют в ванне. Он боится мыла, щурится и хнычет, голенький и мокрый, а на животе бледный след резинки и синяк на локте. Подставляет плечи, выпрямляясь в теплых водах. Все сначала: брата моют в ванне, шоркают мочалкой. Я стою в обнимку с мягким полотенцем, старший брат, и знаю: это я придумал, мы ведь вместе с мамой так вдвоем и жили, я мечтал о брате, а она курила тайно, и на вечер уходила в новом платье. Все сначала:брата моют в ванне, ясно, ясно вижу бледный след резинки и синяк на локте.
61.
Всю субботу деревня топит углем чугунные печи, броненосцы тридцатых годов, и плывет между дачных поселков к реке. Овцы смотрят с ковчега и спокойными голосами разговаривают о траве в белых крапинках первого инея. Детский сад водит волны рук, и морские фигуры замирают и движутся снова.Пахнет скорым обедом. Шестилетние смотрят, как небо и овцы, и дым, и речная вода поднимаются отовсюду и уже над подушкой стоят, но на правом боку их не видно, и теперь уже нужно свернуться калачиком, спать.
62.
Я уже написал, что античныебоги жили у нас во дворе -громко сварились, грохотали посудой,а чуть отвернешься –говорили страницами изСофокла, утирали слезунад несчастной судьбою Эдипа,Ипполита жалели. Нам, мальчишкам,давали кривые монетки намарки и леденцы и гонялибездомных собак из подъезда.Только этих богов мы и знали,прекословили им, поднималиих на смех, на заборахрисовали кирпичною крошкойи писали: дурак. Вот и выросли.Сами теперь разбираем покупки,шумим, кулаками стучимдруг на друга — а онитихо шепчутся, тихо ходятпо весеннему облаку.Смотрят сверху на крыши домов,над землею проносят дожди.Нагибаются к нам, улыбаются,машут отставным шалопаям,и солнечных зайчиков водятпо двору, по траве,по зеленым верхушкам деревьев.
63.
Все более просто работу свою понимаю –прежде жил по подсказке, прислушивался к голосам,а нынче оглох и слышувсе то же: давай, работайа как работать - не слышу.Мы выросли не на школьнойлатыни, и певчие лебединескоро нас отыскали.Коллегии тишиныи утренний воздух лесаучили нас, как придется,и все мое поколениечужим языком говорит,а я говорю, как умею.Я в первый раз это понялв пустом дровяном сарае,когда ты держала Словона кончике языкаи Словом меня кормила,как кормят слюной птенца,и вышла под дождь, и русскийустный стучал по лужам,и платье твое прилипло.
64.
Встанешь ночью — и будешь смотреть, напрягая глаза, как снуют переулки, наклонясь в ярко-желтом мелькающем свете, будто что-то плетут из соломы. Так и будешь без всякого дела мусолить зрачки, и глазазаблестят, свет пойдет со слезой. Слишком горьким лекарством обносят городских постояльцев. А дома, под дождями насупясь, стоят, сочиняют стихи по-китайски, помнят работу свою.
65.
Мандельштам с головою в руках ищет, где ему лечь, где помягче земля. Снаряжаем печальные корабли на чужбину, и плывем, и в могилы берем облака, стоявшие над головой Моисея. Но и там не кончается наше кочевье. Ночами Данте слушает тень, склонившуюся над Торой. Под эту диктовку мы идем, и Красная площадь расступается перед нами, как море.