О чем это шепчутся мертвые, взявшись за руки и вверх ногами влетая в объектив аппарата? О ком плачут ангелы, сестры солдата, утирая нарисованный жемчуг крестами на полотняных платках? По растоптанным в кровь галицийским полям марширует пехота. Эти - в ров, эти - в пух ковыля, головою к восходу. Мы чем больше деремся, тем больше награды! Но летят и шумят пули огненные, да и войска осталось немного, замириться бы надо... Ах, несчастная доля несчастных солдатиков! Уж он, Кайзер Вильгельм!
5.
В феврале, наконец, погасили окно на втором этаже. Мальчик, врач скорой помощи, вышел в подъезд покурить.Потянуло, вот странно, не дымом, а йодом, ребенок заплакал на третьем, за полупритворенной дверьюсоседка стоит над хозяйкой, а на кухне молчат половицы и смешан с портретами сына последний пасьянс на столе.
6.
Как скрипели телеги,как доспехи блестеливполовину нежаркого солнца,как теснились и пелина тоненькой ветке дрозды,как теснились и пелигорбатая чашка у локтя,чаинки в остывшей воде,карандаш под рукой -до шести, до рассвета,над долгой нерусской строкойтеснились и пели все громче.
7.
Я ложился в узловатые корни травы между Адамом и Евой, и они обнимались через меня, пока я летел сквозь полдень, в опрокинутое небо, чтобы проснуться обессиленнымих наготой.Мы были позвонкамипрошлогоднего августаи несли на себедолгие взгляды подростков,наученных целоватьсяи пьяных от запаха собственных подмышек.Мы - это Адам, Ева и я,целое лето влюбленные друг в друга.
8.
Рифмуй, сентябрь, полупустой перрон, пенсионера с термосом в руках, механику небесных сфер, со скрипом клонящихся в осенние созвездья. Колесики погоды подкрути, приподними литую гирьку ночи до света, до верху, до вкусного ручья, текущего поверх голов — в июль, в июнь, в последнюю декаду мая...
9.
Ю.П.Поди, поживи без корысти,когда, подравнявшись в строю,мы выглядим, как альтруисты,но выгоду помним свою.И выгадать были б не противв чужой бесполезной игре,в капризных демаршах природы,в оттаявшем январе.Во всем, чтобы было как лучше,и в сером проеме окна,где плавает толстая туча,но чем она станет для нас,и в дождь или в снег обратится,тому предстоит рассудить,кто мелом подошвы ботинокготов у себя набелить,кто шагу не ступит бесследно,и заданный спросит урок,кто ласков, когда ты прилежен,но если небрежен - суров,кто мимо блокнотов и книжекрукой, не стесненной ничем,нескучные истины пишето сущности этих вещей.
10.
Я верен тебе, электрический свет –шелуха желтых лампочек, тесный, в три шага, пятачок у подъезда, сентябрь, открывающий двери давнишнего года. Как хотелось его на руках понести! А нельзя. Лето - в тягость. Сентябрь –как награда за терпенье, за память, за все. И мы будем на небе, вместе, ближе, чем прежде, в пустоте, на весу, в электрическом свете законной своей наготы.
11.
Ветка омелы, послушай, куда там до вечности, до платановых рощ в литографиях звездного неба, послушай, я учусь ничего не бояться –неудачи в стихах, одиночества, смерти, я терпенью учусь у других языков и наречий, у смутных созвучий старинных времен, таких, что и слова еще не проронишь, а вереск уже зацветет.А медовые запахи дедовских потных рубах, а небесные звуки - их мальчики по воскресеньям из церкви несли на губах, ты мне скажешь об этом, засохшая ветка омелы (но только о жизни, о жизни со мной говори!), упираясь, сколько силы осталось, в потемневшие грани стакана, выпрямляясь, роняя листы у меня на столе.
12.
Открытой розы тонкие уколы –уколы в луковицу, где припрятан запах, и стебель тупо колется в ладонь, но по-другому, проще и понятней. На осень нет надежды, потому что попробуй-ка дождаться палых листьевс цветком в руке. Пиши ее как есть на вощаной бумаге, сквозь какую и роза не уколет. А хотелось бумаги попрозрачней, за бумагой источник света - солнце, например, и чтоб оно под карандаш светило с той стороны прозрачного листа.
13.
Кузнечики подпиливают вечерна узеньком газоне. Вот бы имдругое средство объясниться с миром,помелодичней. Покажи им ноты —они могли бы петь, да неучены.А поперек двора везут ребенкав каталке. Он сидит как императори, упиваясь властью над старухой,его везущей, не глядит на нас,но помавает рукой,да мудрено за ним угнаться:лет тридцать пробежишься — и отстанешь,а он себе покатит по газонам,пока кузнечиков не передавит,и, оглянувшись, еще рукой поманит,но кого?
14.
Две половинки яблока (для старших –для Игоря и Пети) висят пока что вместе, нож еще не привезен на дачу, мы с женой читаем все подряд и спим на крохотной веранде. Садслабо бьется в бельевых веревках,размахивая стираным тряпьеми поводя корнями.Догадываюсь, как толкуют сны,выходят умываться в полдень,благодарят погоду, и готовна это согласиться, только б далибудильник с потемневшим циферблатом,чтоб стрелки подкрутить -и лечь с женой,и встать отцом,и яблоко разрезать сыновьям.
15.
Спустись во двор, пока не гасят свет: прихрамывая на пустых колесах, машина носом тычется в объезд, а в заднее стекло глядит собака. И гладиолус из-под рук торговки лосиные рога наводит на тех, кто подойдет. Еврейка-осень, одергивая юбку на коленях выходит из подъезда, где живут военные мундиры, а в подвале за теплою трубой сидят подростки и шепчутся над начатой бутылкой. Какие снятся управдому сны? Сосед-спортсмен, а угодил в больницу.Над нами - женятся. Все это в темноте. Век достает фонарик и светит, но не всем, тем, у кого зрачки не заросли слюдой и бычьим пузырем, и оттого им нужно немного света.
16.
Кого теперь к стихам приревновать? Дом обойду и загляну в подвал, и там возьму, что захочу, без спросу. И отчего бы мне не рифмовать, когда и Бенедиктов рифмовал и до сих пор всерьез рифмует Бродский? Я разрываю путы парных строк. Они - как влажная штриховка паутины, которая синицу не пустила лететь бы, да синице невдомек тюремный шорох комаров и мушек. Она ныряет головой вперед и чертит небо вдоль и поперек, ей бы моря спалить, да бить баклуши! А то, что паутинка на спине, паучья сеть, природный образ петли –об этом она, синица, и помнить позабыла.