Привстав на цыпочки, взглянуть на край земли,очерченной, как контурная карта, нам было невдомек, пока апрель –усердный пасынок сырых подъездов –не стал болтаться допоздна у дома и не оббил сосулек под окном. Мы нравились друг другу как подростки. Пока у нас ломались голоса, мы объяснялись хрипло, с болью в горле. Мы сладкою слюной кормили птиц, они летели в лодочках ладоней и пели так, как пели мы недавно, и чисто - ни одной фальшивой ноты. Мы скрипки побросали, мы теперь снежки лепили, глубоко вовнутрь закатывая сумасшедший запах земли, набухшей талою водой.
31.
Чтобы язык, как дерево пророс –мной принятый на веру, внутривенно, в беспамятстве, уроками часу в восьмом, вневременными свойствами своими прекрасно обходящийся без Даля. Чтобы язык стал естеством моим, как дерево, пророс во мне, и ветками сосудов кровеносных обвил меня...
32.
Происхождение зимы -из росчерков на мутных стеклах,из родословий этих ломких ноябрьских ребусов немых. Разброд холодных сквозняков: дверь заскрипит - никто не входит. Такой таинственной погоде Держаться долго нелегко. Ты выдержал, но ты - один, она берет тебя измором, так белое смешала с черным, хоть из дому не выходи. Происхождение зимы –из неответа, невниманья, и ежедневного обмана, не нужного и нам самим.
33.
Пустым-пуста грачиная казна: метелка проплясала по асфальту, скрипучий лист в ногах закувыркался, и улица моя обречена на снег, на ожидание зимы, на белую штриховку новогодий, на лихорадку слепнущей погоды, на театральный жест глухонемых, толкующих друг-другу, что вот-вот, неделя, и уже посыплют хлопья (и станет тесно Пушкину и Блоку, и Пастернак заступит в свой черед). О чем они друг другу говорят, о чем грачи над крошками кивают? Казна пуста, и дворники зеваютВторую половину октября.Соседи привыкают к чистоте,Я - к пустоте, к безденежью, к притворству,и улицу, что мел октябрьский дворник,метет теперь декабрьская метель.
34.
Монетке тепло в кулаке, монетка потеет в горсти, а я в холодке, налегке, не в памяти и не в чести. И мой мотылек не летит, ни света не знает, ни тьмы. Что мне притвориться немым и двор под окном подмести? Юродство - сиротства язык, Несходства далеких веков. Смирись - превратишься в азы, взбунтуешься - молоком запишут тебя между строк В бухгалтерский толстый альбом: лежи, дожидайся поры, покуда считаем да строим, невидим, бесцветен до срока, до вечности на четверых.
35.
Я рано растерял права на менуэты, фуги, вальсы, один мотивчик напевал, одной простынкой укрывался.Ночь у окна стою - один, один - в столовую, где кормят картошкой с луком и морковью, где мы порой с тобой сидим. Там наши тени на стене не уставали объясняться, я с музыкой соединялся и был с тобой наедине. Вам, одинокие мужчины, не объяснить тому причин, зачем я, сколько ни учился, один мотивчик заучил.
36.
А.М.-П.А кто следил, не отрывая глаз,как мы тайком входили в лес, и послешли напрямик по скошеной травеи за руки держались, словно дети, -кто в спину нам глядел,те и сейчасзрачки сужают с наступленьем дняи глаз не отрывают от дороги,где в пыльные цветы ложится ветер,где мы ходили, где еще не разнас птица отпоет перед рассветом.
37.
Мой слух притуплен сном. Я только слышу, как медленно холодная водатечет над городом, где я родился,как свет плетет единственную нить,чтоб нас с тобой связать -не навсегда, пускай до четверга,до послезавтра.А прочим звукам снисхожденья нет -ни шепоту котящихся монет,ни шелесту скользящих занавесок,ни шороху бумаги на столе...(Потом, во сне, они огнем займутсяи трещины проступят на стекле,а солнце и луна не разминутся,и мы, не прячась, сядем пить вино).Желающие славы да проснутся.Я спал, я сплю, мой слух притуплен сном.
38.
Веранда, стол, разбросанные книги, цветы и керосиновая лампа, пять-шесть шагов моей ночной эстрады, моих стихов о дачных музыкантах, моих товарищах по ремеслу. О, как они тогда умели слушать, какой простой оказывалась сложность, когда под утро открывалось в слове, чего и нет на русском языке. Мои шаги еще не отзвучали, привычный беспорядок на столе, и копоть лампы на пустой веранде, где звонким маятником чайной ложкине промешать сырую темноту.Веранда, стол, полет скрипучих досок,и вечно ночь запутает следы,и ни огня кругом,с крыльца - ни шагу,и что-то голос говорит, а яне приезжал еще, еще в дороге.
39.
Да будет эта кровь на вас –как прежде, как водою сельтерской, на эсперанто - для бестселлера переведенные слова. Да будет эта кровь на вас –водопроводная, проржавленная, на вас, не помнящих Державина, и точных, словно дважды два. Да будет эта кровь на вас — цветущая в июле, едкая, колодезная резь под веками, восторженная, как словарь. Да будет эта кровь на вас –той, поэтическою кровью, что Пушкин рифмовал с любовью И молодою называл.
40.
О, как я знаю это торжество: ты - первая строка в стихотвореньи, прости, я плохо написал его из тех мостов, как выгнутые ветви,из мокрых отражений на асфальте и глаз твоих... Ведь часто мы нестроги в стихах, когда такая малость вдруг остановит нас: вот на стекле дождем прибита бабочка, вот свиристель запел — знакомые мотивы, все для тебя, ты - первая строка.
41.
Через поле - напрямик, в липкий запах медуницы окунувшись - мимо, мимо, до излучины реки. А тропинка с полпути поворачивает влево –мы одни, и только небо передразнивает птиц. И на этой тишине все признания настоены, все замешаны по-своему в этой летней толкотне, все придуманы не зря –нежный, любящий, любимый, новобранец, Керубино, сон в исходе сентября.