Июль на каменный оперся парапет, бьют каблуки солдатики, студенты, и улицы в дожде блестят, просвечивают, как реки. А зрелость ищет юности, и гибкости, и ветрености. Сестра моя сидит, ждет жениха. А малый фитилек отцовской плоти, который только мне и по глазам, в ней занимается. Какая быстрина внутри! – и понесет. Обыкновенно стыд спасает душу и ласка старших. А какая тайна открыта младшим — лучше и не знать. Не спрашивай, побереги себя.
15 июля 1984
***
Босоногие пляжи,Литва, по лодыжкистоящая в пене.Белесое море восходитнад нею, как небо,и шепчет на памятькошачью латынь Ширвидаса,на глазах прибывая.У мальчика плавки порвались,он ходит в рубашке.А девочка не причесанаи движется вместе с моремнавстречу. Я третий,но я понимаю русалочьи речи влюбленных подростков и в варварский темный язык смотрю как Набоков.
5 августа 1984, Паланга
***
Ну, еще потерпии усни. И река разведет берега.И соседские девочки,подавая нам пить,на крестьянских качнутся ногах.Мы - небесное приращениескудных российских богатств,земляки. С нами водятсяхищные боги и нас обирают.Недалеко от рая,где Ева лепешки пекла,нам двоим постелили.Это можно на скрипке сыграть:просветление и невинность,и еще одна тема, прямок Господу Богу на праздник.А она не дается и дразнит,и новую жаждуникакая любовьне умеет уже утолить.И рассеянно детской рукой,стебельками цыганского мыла,легкой слюнкой молочнойпишут на спящей водеи черпают чашкойто, что после у нас на губах отливает речным серебром.
8 августа 1984, Паланга
***
Вставай пораньше - и уже назад не хочется. Ну, скажем, в полшестого. И в загородно-вогнутый пейзаж впорхнет неловкий самолет почтовый и унесет тебя куда-нибудь, по небу пробежится - и отпустит, и снова можно жить, а ту судьбу забыть, забыть, или с чужою спутать. Писать стихи или учить детей чему-нибудь хорошему - футболу, ходить по пустырям, на пустоте сбивать подошвы, дорожить собою, иметь приятеля, а лучше сразу двух, в кино поплакать, в темном вестибюле вдруг отразиться - и захватит дух похожестью. И маленький грязнуля попросит три копейки на сироп. И подвернется прежний провожатый, какой-нибудь бетховенский сурок, и запоет, не попадая в ноты.
22 августа 1984
***
Машинка стучит.И в яркий кружок фонаряне пускает зеваку.Нагар от свечина позеленевших щипцахи овальная рама в простенке -пустая. А как одинаковоподводят глаза. А как перехватываетдыханье, и после машинка стучит,а соседка по даче не слышит.И тыща причинтосковать опустевшему деревцу вишни.И легче забыться в воскресномочищающем вкусе вина.А вишня томится, клонится,как будто не с этой землею сроднилась,как будто с японского переведена.
9 сентября 1984
***
Г.Б.Свет в головах стоит, не рассмотреть,какую плоть душа облюбовалаво сне, и нужно выходитьвсе в том же теле, с тем же провожатым.Они хотят, чтоб мы с тобой гуляли,беседуя (опять литература,и пара анекдотов о великих,и тот же Ад). Но мы под эти сводысошли неглубоко, и там видалисоветских мертвецов при орденах,и поклонились им. День,если воскресенье, так тягуч,и первый круг не страшен. Я откроюна той странице, где тебяубили, и спокойно прочитаю.Но вертится кошачий телескоп,и спичкой чиркают, и барственный Менухинроняет канифоль из-под смычка,и тень томится, ожидая новыхпопутчиков, и стережет у двери
август-сентябрь 1984
***
И я бы мог, как шут
Пушкин
Гостиница "Лондон",У лавки зеленнойОкно полустерто, а тамдекабрист с полустертым лицом,Рылеев какой-нибудь,смотрит в стекло подорожеи мрачно парит над Россией.Солдат отставной,чухонцы идут за капустойи поп - вот его бы и клюнутьс налету. И шепчутсянаискосок от Сенатаостроносые тени, и метят,покуда язык не распухнет,в масонский учебник.И Пушкин огрызком пераприцелившись, ткнет наугад,и запоздалая дрожьбежит по веревочным плечикам кукол,и вот уже все замираютв искусственных позах.
25 октября 1984
***
Н.З.Если о мертвецах - молчок, то не сходится устный счет тех, кого упрямо люблю с тем, что в Лену несет Вилюй. И уже известен предел – бороде не вечно седеть, и подсказки плести волнам. В кровь сдирает русло Синай, и вода опять солона, чисто с перьев течет луна, через голову кувырок отпускает птица-нырок. Поклониться ей не впервой, что ей птичьей трясти головой, если все - как с гуся вода. Силой пробуйте, а сам не дам. Ни словечка - а там тишина, и просторная катит волна, и на камне сидит человек, и выходят дочери рек и поют, обступая его. И корабль несет на боках наливные капли смолы, и какой-то бывший рифмач обещает нас подвезти, мертво скалится у руля.
24 ноября 1984
***
Середина ночи, улица клонит к порту,дети приехали, пригород смотрит в ноги,и за окномвсё глубже - огни, огоньки. На покатом полумы расходимся, как матросы,прижимаясь к стене.А на ржавую крышу звезда прилетает,как всегда прилетала. И люки скрипят,и дворовые снасти пузырятся.Моем руки, стоим над порогом и медлим,будто снимся друг другу. И ночныекораблики поворачиваются, и волосыпутаются, и забытая песенка проситсяночевать.
12 декабря 1984, Новосибирск
***
Е.А.Вон, старуха летит,поправляя рукой потолки,и дудит в распаявшийся чайник:Ту-ту-ту! Домовой оседлал карандаши по воздуху лупит копытцеми пишет: Ту-ту-ту! Дверь с петель!В коридоре иностранные книжные духи,из бывших, тихо шепчутся,Ту-ту-ту!– говорят, - что,дождался? До полночи какая-то мразьнад Шекспиром сидела,заместо милиции,сторожила великую литературуи теперь: Ту-ту-ту! Ни души,ни словечка. У домашних божковдеревянные губы в крови. "Говоритрадиостанция", кажется, "Юность"!Вы слышите? Ту-ту-ту! Ту-ту-ту!
17-18 января 1985
***
Вечер, дождь золотой, неистощимый, достигающий лона, обнимает колени, крадется. Вечер, полная чаша поцелуев миндальных, полудетской торжественной ласки. Двор бежит впереди и сквозь ветви оглядывается на влюбленных, и в скрещенных коленках открывается вдруг прямизна, протяженность, и в речи – божественный клекот. И я помню, глаза закрывая, над локтем есть родинка, и она проплывает, как весенняя звездочка в Яузе, и мы забываемся...