Геринг дает пресс-конференцию в душном маеПобедившим державамЧьи корреспонденты гордо выпытывают егоВ маршальской фуражкеВ кресле поставленном прямо в травуБотинки у Геринга в траве утонулиТяжелый микрофон старого стиля стоит на низком столеБуйствует зелень на заднем планеЛомит и прёт уже побеждая войнуГорячо и жаркоИ Геринг держится грустноПобедоносные прошлые летаСтучат сапогами в его голове(А также любовницы, жены и ветви цветов и деревьевИюли и августы и на оленей охоты)…Упрячут опять от зелени в темный уголГеринг не Геринг…. . . . . . . .Стоят офицеры, сидят.Иные в касках. Другие в фуражкахТретьи подставили волосы ветруВоенные корреспонденты — грубые как слоныЧто они понимаютЧто мы все понимаемПростите меня за вмешательство — маршал покойныйГерингОднако я менее склонен сочувствовать голым трупамИз другой фотографии — рядом в газете «Пост»Чем Вам — мяснику. негодяю. эсэсовцу. наци.Чем Вам — маршал ГерингКоторый как будто причина второй фотографии(Я имею в виду голые трупы). . . . . . . . . .Хорошо вот так вотВойну проигравшиСесть в старом креслеБотинки воткнуть в травуОтвечать им негромко — корреспондентамУстало как после работ землекопныхВ мундире в шитье в этой Вашей Герман фуражке…Ну удавят — удавятЗато как по Европе шагали…На том свете наверное пахнет мышамиА походка-то маршал ух как хороша хороша…. . . . . . . . . . . . . . .И думаю пахнут духами и потом слегкаПодмышки немецко-австрийских женщинИ возле Дуная и РейнаЦветут разлохматясь цветы
Ветер. Белые цветы. Чувство тошноты…
Ветер. Белые цветы. Чувство тошноты.Ветер. Понедельник. Май. Недопитый чай…Это я или не я? Жизнь идет моя?Книги. Солнце на столе. Голова в тепле…Или этот натюрморт вдруг придумал чертЧерт придумал. После взял — заковал в металлИ Нью-Йорком окружил. И заворожил.А в середине господин. Он же — блудный сынБлудный сын сидит в окне. Ищет истину в винеЧто-то делает рукой. С левою щекой…— Милый близкий блудный сын. Ты опять одинНа сколь долгие года? Может навсегда. . . . . . . . . . . . . .
В краю поэмы и романа…
В краю поэмы и романаВсегда бывает хорошоВ лесах охотится ДианаМеркурий радостный прошелИ на груди у АполлонаУснула рыжая сестраТак было все во время оноУ греко-римского костраК утру натягивали тогиИ грели сонные телаИ были Боги — Жили БогиЛюбовь и ненависть была. . . . . . . . . . .В дневном пожаре, в тяжком гореВ Египет проданный я плылИ Афродиту встретил в мореИ Афродиту я любилМолился ей среди пиратовПытался пальцы целоватьОна смеялась виноватоНо изменяла мне опятьОна на палубе лежалаМатросов зазывая вновьТекла по палубе усталоМоя расплавленная кровьСмеялись воды. Рты смеялисьСмеялись крепкие телаДельфины горько удалялисьИх помощь временной былаНе умирая в божьей волеПривязан к мачте я стоялВо тьме ночной агентства «Золи»Пустые окна наблюдалОна являлась на машинахОна шаталась и плылаВся в отвратительных мужчинахИ шляпка набекрень былаЯ так любил ее шальнуюГордился что она пьянаЧто в красоту ей неземнуюДуша неверная данаЯ был поэт ее и зрительПривязан к мачте я стоялГлядел как новый похитительЕе покорно умыкалСмеялись воды. Рты смеялисьВдали Египет проступалИ двери туго затворялисьИ в верхних окнах свет мелькалЯ шел один, я был в экстазеИ Бога я в себе узналОднажды на зеленой вазеЕго в музее увидалОн там сидел простоволосыйИ дул в надрезанный тростникКак я скуластый и курносыйМой древнегреческий двойникДа он любил ее больнуюИ ни за что не осуждалИ только песню еле злуюОн за спиной ее играл
Вот я скитаюсь в могучих кварталах эпохи…
Вот я скитаюсь в могучих кварталах эпохиЯ не достиг (я росту) потолка моей жизниЛюди собаки пейзажи — неплохиПереносимы газеты дома пешеходы и вдругналетевшие бризыВ двух зоопарках живут шимпанзе и тюлениМатери тупо глядят прижимая младенцевДети орут. Все мы ищем партнера по лениЛечь. развалиться. лежать. никогда не одетьсяКто это вам так надул ваш живот — молодая?Он ли прыщавый с немытым акцентом — принц Бруклин?Этих объятий не мог позабыть с четверга яЖелтые шеи. кривые мне помнились рукиЛюди стареют и все человечество сразуВремя придти нам на смену жукам или крысамБог нас смахнет со стола как простую заразуТак-то мой друг. мой единственный Эдичка-рыцарь.
Люди, ноги, магазины…
Люди. ноги. магазины…Все изделья из фасонаИз стекла и из резиныПродаются монотонно. . . . . . . .Непреклонною рукойСвое личице умойСоберись поутру строгоТы Елена. вот дорогаУходи куда-нибудьВ черный хаос выбран путь.Дура-девица. тогдаБыли лучшие годаИ у тебя и у меняБыл разгар земного дня.Ну а ныне эти людиДля которых моешь груди— Беспросветные лгуны…Не из нашей тишины —Не из нашего отрядаТы ошиблась — мое чадоСверхвозлюбленноеЧуть пригубленноеПотерял тебя навекЭдька — смелый человекЭдька умный. Эдик грустныйЭдичка во всем искусныйЭдинька вас в каждом снеВидит словно на лунеТам вы ходите полянойВ пышном платье. Рано-раноИ в перчатках полевыхЭдинька находит ихИз травы их подымаетИ целует и кусаетИ бежит к тебе — кричит…Добрый дядя — тихий жидНа горе в очках стоитИ губами улыбаетсяОн любуется. качается…Там есть домик в три окошкаЯблоко висит. блестит«Хватит бегать — моя крошка»…Произносит добрый жид«Ну иди обедать детка!»Детка — длинною ногойСквозь траву шагая меткоНаправляется домойС нею дикие собакиЯ последний прибежалИ за стол садится всякийИ целует свой бокалТак мы жили. Нынче ужинЯ один съедаю свойИ ни я ни жид не нуженДеве с легкою ногой…. . . . . . . . . .Чтобы вас развлечь — малюткаЯ все это написалЭдька знает — жизнь-минуткаЖизнь — мучительная шуткаЛишь искусства яркий балЭтот хаос освещает.Потому взгляни легкоСчастлив тот, кто сочиняетСочиняет сочиняетИ витает высоко.Пусть тебя не омрачаетЖизнь тебя не омрачаетПусть земное не смущаетБудет очень далеко…
Я не верю уже в эту даму…
Я не верю уже в эту дамуЧей пронзительно-серый глазПогружает мужчину в драмуИ меня. И его — АдамаЯ не верю дружок сейчасЕсли я перед похороннымБлеском бара — бутылок. свечСам с собою сижу с бездоннымНи за что не позволю соннымПауковым жестом наклоннымДамьим пальцам на плечи лечьНо надвинув на брови шляпуПятой рюмкой взмахнув у ртаТихо вспомню в России папуПолумальчика и растяпуХоть Россия уже не та— Офицер ты мой офицерикВ гимнастерочке полевойНа украденном фото — скверикТы и друг лейтенант ВалерикПеред самой большой войнойАх когда на душе полвторогоИ все мысли спешат в МосквуЯ припомню тебя суровоИ десятую рюмку без словаЗа тебя отец подыму…В шесть часов на Бродвее хмуромРано утром я брел в отельПримыкая к другим фигурам— К проституткам. пимпам. амурамА все дамы ушли в постель…
Кто-то вроде Лимонова
Бархатный коричневый пиджакСветлая французистая кепкаДва стекла округлых (Он в очках)Брюки по-матросски сшиты крепкоКажется в Аравии служилПосле пересек границу ЧилиИ в Бейруте пулю получилНо от этой пули излечилиГде-то в промежутках был ПарижИ Нью-Йорк до этого. И в РимеОн глядел в середину тибрских жижНо переодетым. Даже в гримеБоже мой! Куда не убегайПули получать. Стрелять. Бороться.Свой внутри нас мучает КитайИ глазами желтыми смеется«Если в этот раз не попадусьБрошу все и стану жить как людиНа пустейшей девочке женюсьЧтоб едва заметны были груди»
Рабочие пиво пили…
Рабочие пиво пилиИ молча потом курилиРабочего долги часы и минутыА мимо Волги несут мазутыРабочий на мутную воду глядитВ плохом настроении. хмурый видЛюбая работа приносит лишь гореКак сладки безделия — солнце и мореВот если ты фермер — ты рад и червямАх быть бы вдруг фермером нам!
Перед лицом мадонны-девы…
Пред лицом мадонны-девыВ пиджачке с укусом ЕвыНа моем плечеЯ стою в немом параличеВот считаюсь я писательМногодуматель создательКак интеллигент (о, этот «класс»!)Я вложил себя в культуруПредпочел ее я сдуруИли это сделал напоказ?А на деле я поклонникВоздыхатель и безсонникУ мадонны липких светлых глазУ мадонны сонных пьяных глаз. . . . . . . . . .А со мной стояла ротаЛюди всякие без счетаВ бархатных порою пиджакахИли те кто спят на чердакахВсе мы ежились ленилисьИ в лицо мадонны впилисьКак бы это раки впились в трупНе слетало слово даже с губ. . . . . . . . . .А свечи вдруг венчальныеСтали погребальныеИ вокруг мадонны-девыПроститутки справа-слеваПлачут и поютСвечи продаютЧерные и белыеПроститутки смелыеСтрашные в своей бедеИ забыли думать о едеВся восьмая авенюШепчет тихо «СхоронюСхороню младенца моегоТолько вот не знаю от кого»Умер Ирод уж давноИ солдатам все равноНа живых охотиться не в мочьЕсли же охотится солдатПредпочтет не сына он а дочьДочери он больше будет рад…
Кровавая луна над городами…
Кровавая луна над городамиБактериями станем. станем вшамиА я люблю кровавую лунуВ развалинах и впадинах странуС диктатором — интеллигентом строгимХорошим — только сбившимся с дорогиПрекрасным — но имевшим жизнь плохуюПоэтому и льющим кровь людскуюПод пальмами вся та ж тоска и скукаИ смерть скушна как каменная букаРебенок увидал из лимузинаБольшая бука села как корзинаНа возвышенной северной скалеДиктатора ребенок на ЗемлеИмеет нерешенные вопросыВокруг него солдаты красноносыИ ветер с моря шевелит бананыА жители глядятся как цыганыИ верхний свет. И вспененное мореИ бука — знак войны что будет вскоре
В темном саду лежал апельсин…
В темном саду лежал апельсинНа деревянном столе(Руки и ноги были во мглеу женщин и у мужчин)Сплетаясь с моей прихотливой судьбойШар возлежал тугойСзади судьба моя как сатинОттеняла собой апельсинКогда-то я молод был. И у вокзалаВместе со мною она стоялаДержа в руке столь забавный плодВыпуклым был живот«Довольно выпуклы вы и манерныТак я сказал с придыханием сернымИ высоки и совсем худыПьете много воды…»«Животик всегда выступает впередУ тех кто игриво живетУ тех кто играется всякий деньЧасто под глазом тень»Это так мне она отвечалаТа чудесная дама вокзалаПроживавшая в прошлые векаДля судьбы и забав человека