Чтение онлайн

– А Рони, правда, ваш брат, мисс Оливия?

– О!
– вздохнула девушка, оглядываясь и улыбаясь немного печально.
– Мне уже не раз задавали это вопрос! Да, Рони мой двоюродный брат со стороны отца.

Оливия понимала, что пора возвращаться к Берни, умыть его и переодеть, но ее внезапно неодолимо потянуло к загонам. Туда, где оставались матки с жеребятами-сосунками. Странно, но ей неодолимо захотелось взглянуть на них. И, остановившись на миг, Оливия повернулась и пошла по тропинке, заросшей по обочинам широколиственным подорожником. В низинах и тенистых местах роса матово светилась жемчужным сиянием.

В дальнем загоне откуда-то появились новые лошади. Оливия свистнула, и они весело побежали по кругу, взбрыкивая и довольно фыркая.

– Откуда вы здесь, дикари?

Оливия остановилась и протянула ладонь. Первой подошла гнедая кобыла, она обнюхала ее пустую ладошку, разочарованно глянула в лицо и дохнула мягким теплом. Вороной жеребенок пугливо переминался в стороне, перебирал длинными стройными ножками в белых чулочках до колен, кивал лобастой головой с белой звездой между влажными и глубокими лиловыми глазами. Устремив в любопытстве длинную красивую шею в сторону Оливии, он втягивал незнакомые запахи широкими подвижными ноздрями.

– Эй!
– тихо и нежно поманила Оливия жеребенка. Но он по-прежнему стоял в стороне, то внезапно взбрыкивая, то вновь неподвижно замирая, словно желая показать себя хозяйке со всех сторон.
– Иди ко мне, кроха!

– Он тебе нравится, Оливия?
– Рони Уолкотт остановился рядом и, облокотившись на свежие жерди, протянул жеребенку ломоть черствого хлеба.

– Очень. Видишь, какой он красивый? Просто прелесть!

– Да, совершенно необычная масть!

Жеребенок осторожно приближался - боком, боком. Потом рванулся вперед одним стремительным движением, выхватил хлеб из руки охотника. И так же стремительно умчался прочь.

– Похоже, его привела сама мать. Странно!
– Оливия задумчиво смотрит вдаль на горы и густой сосновый лес, покрывающий их от подножья до самых макушек.

– Все понятно, - объясняет Рони.
– В горах полно опасностей, а в душах мустангов еще жива привязанность к человеку. Человек не только пользуется силой лошадей, но и защищает от хищников, бескормицы и прочих превратностей природы.

– Оливия!
– прокричал с высокого крыльца Фрэнк Смитт.
– Оливия, иди домой! Берни зовет тебя. Иди скорее!

– Иду! Иду!
– отозвалась Оливия и торопливо зашагала к дому. А потом и вовсе побежала по узкой тропинке, протоптанной в густой траве альпийского луга.

Берни Дуглас снова стоял перед подвесным мостом. И снова мост раскачивался над пропастью. Почти истлевшие веревки еле удерживали дощечки, привязанные к толстым прожилинам. Приходилось ступать очень осторожно, пробуя ногой каждую плашку, проверяя крепость каждого веревочного узла. Берни шагал скользящим индейским шагом, с опаской продвигая вперед ступню за ступней.

На другой стороне моста его ожидали Оливия с мальчиком на руках, Рони Уолкотт и высокий пожилой мужчина с седыми волосами на висках. Все они с напряженным вниманием следили за каждым шагом молодого человека, за каждым его еле заметным движением.

Мальчик на руках у Оливии весело смеется и шаловливо грозит Берни Дугласу крохотным пальчиком. У малыша ярко-синие глаза и светлые вьющиеся волосы. Берни не может отвести взгляда от прелестного очаровательного мальчугана и внезапно оступается…

На лицах наблюдающих за ним Рони, Оливии и незнакомого пожилого джентльмена отражается испуг. Они со страхом наблюдают, как его ноги проваливается в дыру, и Берни Дуглас повисает на руках над пропастью.

– Не смотри, не смотри вниз, Берни Дуглас! Берни, дорогой, не смотри вниз… - в тревоге предупреждает его Оливия.

Берни ложится грудью на дощатый настил, подтягивается, с огромным трудом вползает на мост и какое-то время лежит, отдыхая и набираясь сил.

Берни с надеждой и мольбой смотрит на Рони и Оливию:

– Помогите мне! Помогите!
– пытается кричать он, собравшись с последними силами.
– Оливия, малышка моя, прогони смерть. Ливи, кроха моя любимая, помоги мне… - но звуков голоса его не слышно. Оливия не слышит его. Не понимает, чего он хочет от нее!

Опять и опять он срывается вниз, повисает над черной бездной, засасывающей его в свои глубины небытия. Цепляется слабеющими пальцами за веревки, приникает грудью к дощечкам, источенным червями и истлевшим от времени… Главное - удержаться над бездной, не сорваться в мутный водоворот времени, куда заманивает и затягивает его смерть.

И он опять и опять пытается взывать, теряя последнюю надежду:

– Господь Милосердный, почему, почему ты давал мне силу и голос, когда я бранился на Оливию, но она совершенно не заслуживала моей брани? Господи, помоги мне снова обрести голос не для бранных слов и остервенелых проклятий, а для того, чтобы выговорить самые нежные, самые трогательные, самые желанные слова любви.

И, наконец, мальчик, тот самый, которого держит на руках Оливия, вырывается из ее рук и бежит, бежит по шаткому мосту к Берни! Он протягивает руки, смеется и что-то ликующим голосом кричит, обращаясь к отцу. И Берни Дуглас, сильный и мужественный человек, хватается обеими руками за эти крохотные слабые пальчики, держится за них, словно за единственную возможность спасения.

В груди что-то лопается, гулом отдаваясь в ушах. Точно снеговая лавина сорвалась с горных круч и стремительно катится вниз, вниз, вниз!

– Ливи! Любимая моя!
– кричит Берни Дуглас в полный голос. И призыв его множит звонкое горное эхо.

Горячая шершавая ладошка ложится ему на лоб, бережно проводит по волосам ото лба к затылку.

– Берни, дорогой мой, единственный. Я здесь, я рядом с тобой.

– Кто ты?
– больной сердито насупил свои густые черные брови. Слегка приоткрыв глаза, он обводит комнату бессмысленным взглядом замутненных болезнью глаз.
– Кто ты?
– строго и сурово переспрашивает он, пытаясь приподнять голову от мягкой и жаркой пуховой подушки. И мелодичный, низкий женский голос совсем рядом звучит в ответ, отдаваясь в суровом сердце мустангера приливом нежности и любви:

– Оливия! Твоя Ливи рядом с тобой, Берни Дуглас. Я здесь, любимый мой, - и тут же этот ликующий голос, сообщает кому-то с чувством огромной радости: - Папа! Папочка! Он, наконец, пришел в себя, мой Берни Дуглас. Слышишь, папочка!

Больной с трудом открывает глаза, и тут же зажмуривается, ослепленный лучами яркого дневного солнца.

– Задернуть занавеску?
– спрашивает тот же нежный голос и повторяет: - Берни, дорогой, задернуть штору на окне, чтобы солнце не слепило?

Он пытается согласно кивнуть головой, но кивок не получается. Однако его жест понят женщиной, сидящей возле кровати на табуретке, и понят правильно: