Чтение онлайн

– Рони, дорогой, пожалуйста, задерни занавеску. Солнце сегодня слишком яркое… Теперь можно снова открыть глаза, Берни. Смелее! Смелее! Вот так, дорогой мой. Молодец. Посмотри, скорее на меня, любимый!

Берни Дуглас понимает, что наконец-то пришел в себя. Но душа его все еще далеко от этой просторной жаркой комнаты со светлыми деревянными панелями на стенах…

Откуда-то сбоку в раскрытое окно, завешенное шелковой шторой салатного цвета, заглядывает послеполуденное солнце, высвечивая каждый уголок. Возле двери, прислонившись к косяку спиной и сложив руки на груди, с бесстрастным выражением лица стоит индеец, выжидающе уставившись больному в глаза.

– Рони?
– удивленно и почему-то восторженно узнает Берни Дуглас.
– Рони Уолкотт, укротитель мустангов!

Рядом с индейцем, в дверном проеме застыла в напряженной позе юная мулатка с полным кувшином в руке. Сквозь прозрачное стекло кувшина видно, как пузырится и слегка покачивается золотистая жидкость - прохладный лимонад. Берни с недоумением рассматривает мулатку, потом переводит осмысленный, вопрошающий взгляд на сидящую женщину.

– Это мисс Роззи!
– говорит женщина, повернувшись к мулатке.
– Мисс Роззи Томсон!
– добавляет она.

Он долго и внимательно рассматривает совсем юную леди. Она сидит, склонившись к нему и облокотившись одной рукой на высоко поднятые колени. Сжатым кулачком подпирает круглый красивый подбородок… Невероятно, но, кажется, Берни Дуглас узнал этот гордый профиль, этот соблазнительный поворот головы и завитки черных волос. Эти распахнутые синие глаза, нежно-розовые, немного припухшие губы. И ярко-синее платье из тафты, с отделкой из черных кружев на рукавах и по вырезу горловины.

– Ливи!
– шепчет он еще не совсем уверенно и приглушенно.
– Ливи! Кроха моя драгоценная!

– Ты хочешь пить, дорогой?

– Да.

Берни следит, как Оливия протягивает руку и перехватывает у мулатки кувшин. Наливает в сверкающий высокий стакан лимонад, просовывает Берни под голову ладонь и подносит слегка наклоненный сосуд с желанной жидкостью к пересохшим от телесного жара губам. Терпкий и одновременно полный свежести аромат лимона дразнит обоняние, заставляет гортань сжаться и снова расслабиться в первом судорожном глотке. Освежающая жидкость холодит язык и небо, сладостной струйкой стекает в желудок…

– Вкусно?
– морщит нос Оливия, нервно сглатывая, как делает это любой человек при виде этого прохладного напитка.

– Очень!
– подтверждает Берни, снова приникая к гладкому краешку стакана.

– Еще?
– заботливо интересуется Оливия.

– Еще!
– радостно подтверждает Берни Дуглас.

Конечно, еще! Вкусно! Он чувствует, как с каждым глотком ароматной жидкости в него вливаются новые силы и новая энергия.

– Пока достаточно!
– говорит Оливия, когда выпит последний, самый вкусный глоток, и юная мулатка жестом предлагает еще раз наполнить до краев высокий стеклянный стакан с красными поперечными полосками.

– Хочешь познакомиться с моим отцом?
– возможно, Оливия немного спешит, но ей не терпится свести их и познакомить, чтобы мужчины поскорее подружились. Она любит этих двух мужчин так сильно, что трудно сказать, кого же из них, все-таки, сильнее.
– Он хотел серьезно побеседовать с тобой, когда ты придешь в чувство!.. Папа, папочка, подойди сюда. Берни Дуглас пришел-таки в себя. Позволь тебе представить, дорогой папа! Это - Берни Дуглас.

– Мистер Фрэнк Смит, отец Оливии Гибсон.

– Папа приехал на ранчо раньше нас на целые сутки, Берни. Два десятка маток с сосунками бродили возле пустого сеновала и пошли за отцом в загон. Он прикормил их овсом! Они такие красивые и не очень одичавшие…

Берни закрывает глаза. Он утомился и хочет спать. Сейчас он еще далек от проблем ранчо. Он все еще балансирует на грани между смертью и жизнью. И по одну сторону этой грани - его темное и, возможно, в чем-то постыдное прошлое, с бедами и тяжелыми душевными переживаниями. По другую сторону - будущее, с новыми надеждами, новыми перспективами и планами.

Перед ним распахивалась перспективная картина его собственного будущего, которое он начинал строить с Оливией, совсем юной девушкой, устремленной к свету, к искренности и открытости. Именно ее искренность и открытость их взаимоотношений подкупали его. Он интуитивно чувствовал, что девушка ничего от него не утаивает из своего прошлого. Да ей еще и нечего утаивать! Ну, возможно, одно-два юношеских восторженных увлечения молодыми людьми, своими сверстниками. Не более того…

Но что-то в его рассуждениях и болезненных грезах царапало душу. Словно где-то в самом труднодоступном месте души засела какая-то болезненная заноза. Берни все время мучительно пытался вспомнить что-то светлое-светлое, то, что маячило в сознании, но никак не воплощалось в реальности, которую он начал осознавать. Казалось, он погрузился в сон всего лишь на короткое мгновение и почти тотчас же пришел себя.

Глава 19

Стояло солнечное летнее утро. На дворе столпились Оливия, Рони Уолкотт и Фрэнк Смитт. Они стояли перед распростершейся на траве пустого загона кобылой. Жеребилась та самая коренастая кобылка, которую довелось объезжать когда-то Мэган Матайес.

Из лошадиной утробы уже показались на свет черный влажный носик с нервно двигающимися ноздрями и плотно прижатые к нижней части мордочки черные блестящие копытца. Кобыла нервно вздыхала и постанывала, все время, пытаясь подняться на ноги.

Оливия стояла перед кобылой на коленях, поглаживала роженицу по шее, придерживала ее, нежно уговаривая:

– Детка, потерпи еще немного, пожалуйста. Потерпи, дорогая! Поднатужься еще, девочка. Ну, еще немножко… Сейчас все кончится, и ты отдохнешь, дорогая.

Судорожные волны родовых схваток пробегали по животу животного, выталкивая силой мышечных сокращений жеребенка на свет. Голова новорожденного с согнутыми в коленях ножками появилась из материнской утробы.

Рони Уолкотт быстро протер голову и ноздри жеребенка пучком сена, и малыш сделал глубокий судорожный вдох. Его легкие впервые наполнились горным воздухом и полностью расправились. Этот четвероногий младенец мгновенно почувствовал и ощутил вкус и сладостный запах внешнего мира… И вот наконец весь он, такой красивый, гармонично выстроенный, с затейливыми завитушками на влажной коричневой шерстке, высвободился из уютного и теплого, но вдруг ставшего ему тесным нутра матери.

Рони вынул из чехла индейский нож и отрезал пуповину. Едва оправившись от чрезмерного напряжения, крохотный жеребчик уже попытался подняться на свои подгибающиеся ножки. Ткнулся носом в поросшую травой землю, чихнул и, неуверенно выпрямившись в полный рост и пошатываясь от слабости, наконец сделал свой первый крохотный шажок, взмахнув своим густым, влажным хвостиком.

Кобылка поднялась и принялась нежно вылизывать своего первенца. Она обнюхивала его, ласково и грубовато подталкивая своей большой добродушной мордой.