Чтение онлайн

Каким-то образом я скооперировался с другими ребятами и в результате оказался в компании двух первокурсников в одной квартире недалеко от института. Квартира находилась в деревянном одноэтажном доме, явно дореволюционной постройки, где нам была предоставлена одна, довольно просторная, комната с двумя окнами, выходящими на улицу. Три кровати располагались вдоль трех стен, в середине стоял большой стол для еды и занятий. Над ним висел огромный красный абажур.

Хозяйка по имени Анастасии Ильиничны – не очень опрятной и привлекательной наружности – была женщиной лет пятидесяти. Ее комната располагалась за тонкой фанерной стенкой, и мы могли слышать жалостный скрип пружин ее кровати, когда она ворочалась ночами или когда любовник Алеша навещал ее – тогда приключалась ничем не заретушированная ночь, исполненная страстных вздохов, повизгиваний и кряхтения, в дополнение к яростному скрипу их ложа. Неистово восторженное «Алёша!» и ответное «Таюша!» периодически раздавались за стеной. Конечно, после застолья и изрядных возлияний.

Отопление в «апартаментах» Анастасии Ильиничны было газово-печным. Дело в том, что русские дровяные печи, установленные в то время в большинстве старых домов, переделывали, когда к ним подводили «голубое топливо», – устанавливали внутри допотопных печей газовые горелки. Вот при помощи такого «чуда техники» мы и обогревались.

В конце коридора располагалась кухня с газовой плитой и множеством шкафчиков для хранения нашей скудной студенческой провизии. Из кухни, через крошечную прихожую, дверь вела во двор. Надо сказать, кухня, которая, по идее, должна была являться очагом тепла и довольства, в зимнюю пору была самым холодным местом во всей квартире: несмотря на постоянно зажженные четыре горелки газовой плиты, теплее не делалось, потому что пол был холодным и тянуло сквозняком из входной двери.

Я слегка забежал вперед в своем рассказе, так как во все эти особенности прозябания в съемном жилье окунулся, когда уже начался учебный год и студенческая жизнь взяла нас «за жабры» основательно.

Возвращался я в Казань окрыленный блестящим успехом на вступительном экзамене и поступлением на англо-французское отделение переводческого факультета ГГПИИЯ им. Н. А. Добролюбова, был полон надежд на светлое студенческое будущее. Думаю, встречали меня дома, как героя, после столь феноменального успеха в дебютной, самостоятельно проведенной мною в жизни, «наступательной операции». Ведь я стал первым студентом в клане Гизатуллиных. Посему это было большое дело и мои родители не могли не гордиться мной, радуясь за всю семью. Отцовское «Учись, парень, и будешь человеком» работало на этом этапе безотказно.

После возвращения в Казань и триумфа в Горьком я не мог не навестить мою учительницу английского языка Людмилу Ивановну Шахназарову и похвастаться своим успехом, поблагодарив ее за все сделанное для меня. Мы пили чай с печеньем у нее дома, и я делился с ней впечатлениями о поездке в Горький. Ей было явно приятно слышать мой рассказ, что более чем понятно – ведь именно Людмила Ивановна подсказала мне поступление в Горький по примеру ее племянника, который учился там на французском отделении и был на пару лет старше меня.

Навестил я и свою школу, чтобы доложить учителям и нашему директору о том, что поступил в институт. Меня хлопали по плечу, трепали по волосам и искренне радовались моему успеху. «Не забывай школу, заходи, рассказывай, а то станешь там дипломатом, будешь разъезжать по разным заморским странам и зазнаешься» – таково было напутствие моих любимых учителей. Между тем зазнаваться пока не имелось оснований: впереди учеба, а уж там посмотрим. А насчет карьеры дипломата мои школьные наставники явно преувеличивали – к такой блестящей карьере приблизился лишь Самострел из соседнего класса, который не сдрейфил и попал в самое «яблочко», поступив в МГИМО, а я усомнился в своих возможностях и не захотел рисковать, подавая документы в этот самый престижный в СССР вуз. А зря. Мог бы и поступить.

Эта неуверенность в себе, как неизлечимая болезнь, преследовала меня всю жизнь. А в те решающие годы, когда выбирался жизненный путь, не было рядом советчика, который бы знал меня и мог бы вдохновить на более смелые шаги в будущее. Однако чего плакаться в манишку! Выбор был сделан, и «Вперед, заре навстречу!», как поется в известной песне.

Начало учебы на первом курсе вызывало исключительный восторг: столько нового и удивительного происходило, и так многому предстояло научиться – от самостоятельного постижения новых наук, без каких-либо подсказок, помощи и подбадривания, до организации элементарного быта в абсолютно незнакомом городе, где я не имел ни родственников, ни знакомых. А мне, напомню, было всего семнадцать лет.

На первом курсе переводческого факультета учились всего сто с небольшим человек. Весь контингент студентов был организован в десять групп по десять человек в каждой. Англо-французское отделение состояло из пяти групп, и здесь английский язык преподавался как основной или первый, а французский язык – как второй. Французско-английское отделение, более малочисленное, включало в себя три группы, студенты которых первым изучали французский язык, а вторым английский. Испано-английское отделение было сформировано всего из двух групп, там изучение начинали с испанского и уже со второго курса приступали к английскому.

Первым языком для каждого из нас являлся язык, который мы проходили в школе, и задача всего пятилетнего курса заключалась в том, чтобы нарастить знания о нем и развить навыки владения им до профессионального уровня. Второй язык на всех отделениях изучали, как правило, с нуля, и задачей было обучение этому языку до весьма приличного уровня, с тем чтобы далее наращивать владение им самостоятельно и мотивированно.

Следует подчеркнуть, что одним из самых значимых мотивирующих факторов учебы в ГГПИИЯ для меня был тот факт, что частью курса обучения на переводчика являлась языковая практика в течение года в одной из развивающихся стран, в которых СССР участвовал в разнообразных экономических проектах. В этих странах, разбросанных по всему миру, работали десятки тысяч советских специалистов, которые нуждались в переводчиках для общения со своими иностранными коллегами. С целью содействия им в Советском Союзе готовился большой корпус переводчиков, и в него входили в том числе студенты старших курсов языковых вузов страны, для которых такая поездка считалась частью их профессиональной подготовки. В моем юношеском сознании поездка в загадочную заграницу являлась путеводной звездой во всей горьковской эпопее. Поработать за рубежами нашей родины и обрести впечатления, которые были абсолютно недоступными для простого советского человека, не говоря уже о каких-то материальных благах, связанных с такой поездкой, – вот что двигало мной, и мечты об этом придавали мне силы в самые сложные моменты моего студенчества.

Посылали за границу не всех, а где-то процентов пятьдесят из всего контингента студентов, и, чтобы попасть в эту группу избранных, следовало соответствовать двум условиям. Первое, и самое главное, как я выяснил, но слишком поздно для себя, – надо было быть рьяным комсомольцем и общественником, так назывались в советское время люди, активно участвующие в жизни коллектива. Второе и, пожалуй, само собой разумеющееся условие – это профессиональная готовность к решению производственных задач, что в контексте переводческой деятельности подразумевало – знать иностранный язык.

В Советском Союзе абсолютно все студенты числились комсомольцами. Не быть членом ВЛКСМ (Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодежи), особенно учась в вузе, в стране того времени было практически невозможно. Потому что не-комсомолец, считалось, – это «не наш» человек, это «чуждый» нам человек, и даже… «недруг». Поэтому в ряды комсомола шли все – так было заведено. Однако, как это случается и в иных сферах, не может быть так, чтобы сто процентов народа думали одинаково, и в силу этого встречались истинные, думающие и настоящие комсомольцы, а были и прилипалы, которые оказались в рядах ВЛКСМ по принципу «Все идут в комсомол, а я что – рыжий?». Но юноши и девушки, которые по-настоящему продвигали идеалы коммунизма и верили в них, воистину прочувствовав все лозунги и призывы КПСС, являлись скорее исключением. В основном в ряды комсомола вступала молодежь, движимая стадным чувством – все так делают, и я с ними.

Признаюсь, я тоже был одним из этого стада – молодым человеком без активной жизненной позиции и без какой-либо тяги к общественной деятельности. Я просто всегда как-то отставал в развитии и вынужденно догонял всех; осознание своего места в социуме и своей позиции по отношению к общественному устройству того времени открылось мне много позже того, как «пришло время вступать в комсомол». Думаю, было ошибкой загонять «всех и вся» в ВЛКСМ по достижении определенного возраста, и система, существовавшая для вступления в ряды «советской комсомолии», будь она поизбирательнее, стала бы более эффективным методом развития общественного самосознания молодежи.