Чтение онлайн

Наш общий круглый стол в середине комнаты никогда не был покрыт никакой скатертью; лак, когда-то украшавший его фанерную поверхность, давно стерся в результате многолетнего служения домочадцам и квартирантам хозяйки. Так что в наше время стол представлял жалкое зрелище – был покрыт потеками, оставленными несчитанным количеством тарелок, блюдец, стаканов, чашек, кастрюль и сковородок. По какой-то причине меня и двух других ребят-первокурсников, ежедневно пользовавшихся столом, это как-то не волновало, и мы на разукрашенную разводами и кружками поверхность не обращали никакого внимания – главное, чтобы крошек не было и лужиц пролитого чая.

Только на Савелия вид нашего стола действовал как красная тряпка на разъяренного быка во время испанской корриды. Он не мог его выносить и первое, что делал, приходя домой, это расстилал свежую газету на столе и уж потом выкладывал из своей сумки или авоськи традиционную булку по тринадцать копеек и ломоть докторской колбасы, завернутый продавцом гастронома в серую бумагу. Это был его неизменный ужин, и я не припомню, чтобы его вечерняя трапеза состояла из чего-либо другого.

Савелий всегда в холодное время носил перчатки – толстые вязаные зимой и кожаные осенью; когда жал тебе руку, войдя в комнату, что было заведено между нами, его ладонь всегда ощущалась как слегка потная и липковатая. А еще он часто мыл руки под краном на кухне, а также ополаскивал, казалось бы, без особой надобности и другие вещи, даже свою булку по тринадцать копеек, если случалось ронять ее по неосторожности, доставая из авоськи.

Савелий казался странным парнем во многих отношениях, но в целом добродушным и приятным в общении. Он был выше среднего роста, на его длинном лице, над толстыми негроидными губами, редутом топорщились ржавые усы; не очень высокий лоб морщинился всякий раз, когда он улыбался или смеялся. Ногти длинных пальцев его рук были тщательно ухожены – он часто подправлял их аккуратной пилочкой с черной пластиковой рукояткой. Так, видимо, его приучили делать дома. Говорил он тоже своеобразно, употребляя очень привлекательные архаичные словечки и выражения, которые я брал в свой обиход, как это часто бывает при общении с притягательными людьми.

Савелий Заходов был во многих отношениях ярче, чем кто-либо в нашей квартирантской общине, и гравитация его «шедевров» неизбежно притягивала нас. Подсознательно я понимал, что общение с такими, более уверенными в себе и умеющими успешно презентовать себя в окружающем мире ребятами, полезно для моего прогрессивного взросления и развития, поэтому невольно сближался с людьми вроде Савелия Заходова. Должен признаться, мне понадобилось несколько лет, чтобы расширить круг общения с крутыми ребятами и при помощи этого сбросить с себя печальный неприглядный образ убогого Le Miserable’я, то есть превратиться в нормального студента своего времени. Все в моей жизни, связанное с интеграцией в мир, существующий вне моего узкого круга интересов, шло с запозданием года на три, тем не менее процесс выравнивания медленно, но шел, и я верил, что настанет время, когда я стану как все, но, конечно, со своей изюминкой.

У всех в квартире был свой распорядок дня и, что называется, своя рутина; кроме общения за ужином, все жили своими заботами и учебными делами, и не помню, чтобы возникали между нами какие-либо конфликты или трения, хотя, конечно, такие вещи при сожительстве разных людей не редки. Савелий Заходов и я учились на переводческом факультете, а третий квартирант – на педагогическом, он осваивал французский язык. Овладение всяким языком неизбежно связано с тренировкой иноязычного произношения, что предполагает громкое многократное повторение разных звуков и их сочетаний, а также разнообразных базисных слов, скороговорок и текстов. Работа вслух неизбежна, и, естественно, всем в нашей квартирантской «коммуне» пришлось привыкать к тому, что на соседней кровати кто-то усердно бубнит на французском, испанском или английском.

Наш будущий педагог, которого мы звали на французский манер Серж, потому что в обыденной жизни он звался Сергеем, был особо заядлым любителем практиковать французское произношение. Делал он это так театрально и с таким задором, что его энтузиазм выплескивался наружу: он забывался и, видимо подражая своему преподавателю, страшно гримасничал и жестикулировал, силясь произнести как можно правильнее тот или иной звук, или слово. Слушать его и смотреть на его «экзерсисы» было так забавно, что мы едва сдерживали смех. Войдя в раж этого представления, Серж складывал пальцы правой кисти в заостренный пучок, вытянув руку, водил ею перед нашими, едва сдерживающими гогот, лицами и в такт этим движениям, яростно артикулируя губами, произносил звуки (((((,(((((,(((((… Я же предпочитал работать над фонетикой в лаборатории, где ты никому не мешаешь своим усердием, да и над тобой некому потешаться.

У каждой кровати в нашей коммунальной комнате стояла настольная лампа, так что индивидуальным источником света можно было воспользоваться по своему усмотрению. Я очень часто читал в постели, перед тем как уснуть, и, естественно, прикроватное освещение весьма пригождалось, чтобы не беспокоить ярким светом остальных квартирантов. Однако пользы от такого чтения в постели было мало, потому как в большинстве случаев ночное бдение заканчивалось тем, что ты просыпался в середине ночи с зажженной лампой и учебником, мирно «сопящим» рядом с тобой на подушке. Тем не менее всегда не хватало дневных часов на выполнение всех учебных заданий, даваемых в институте, и постоянные попытки сделать что-то еще за счет сна были естественны, но по большей части… тщетны. Одно утешало, хозяйка нашей квартиры Анастасии не была типичной брюзгой и скупердяйкой, считающей копейки, – она никогда не отчитывала никого за то, что иногда мы засыпали при включенной лампе с раскрытой книгой на лице или груди.

Коммунистическая партия Советского Союза, известная как КПСС, была вездесущим, всевидящим, все знающим и во всем участвующим авангардом советского общества. Трудно было не заметить лозунг «Слава КПСС!»: куда бы ты ни смотрел и где бы ты ни находился в советской стране. Это называлось «положительно воздействовать» на умы и совесть каждого советского человека. Лозунг «Слава КПСС!» гордо возвышался над тобой и следил за тобой с высоты жилых домов; его можно было видеть на огромных щитах при въезде в большие города и захудалые деревушки в глубинке; его вывешивали на стены домов и несли на транспарантах во время демонстраций Первого мая и в день празднования очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. КПСС пронизывала нашу жизнь, руководила нами и не давала нам сойти с начерченного партией пути или оступиться и, не дай бог, жить не по-советски. В связи с таким высоким предназначением партии Ленина и ее руководящий авангардной роли в СССР предмет «история КПСС» был неизменной частью общественной науки, его изучали до дыр, о партии было написано несчетное количество книг; диссертация по истории КПСС всегда являлась беспроигрышным билетом в карьере амбициозного комсомольского руководителя, вырастающего из своего кресла.

Изучали историю КПСС и в ГГПИИЯ им. Н. А. Добролюбова по полной программе целые два семестра – с зачетом после первого полугодия и экзаменом в конце учебного года. Имелось множество лекций и семинаров, к которым надо было читать и конспектировать бесчисленное количество «источников классиков марксизма-ленинизма». Сам по себе предмет о том, как зарождалась партия, как она работала с массами и «завоевывала умы» угнетенных классов, как она поднимала их на борьбу за справедливость и права трудового народа, был очень даже интересен и достоин изучения с точки зрения исторических фактов.

Но проблема, с которой я сталкивался во все времена, изучая историю, заключалась в том, что я никак не мог удержать в памяти массу фактов и дат, связанных со всеми историческими действами, съездами и пленумами, решениями, декретами, прокламациями и программами; все они несли массу информации и деталей, которые следовало знать и помнить, со знанием дела интерпретировать, комментировать, развивать и обобщать на семинарах и экзамене. Именно такое оперирование безбрежной информацией было для меня неподъемным. Что бы я ни делал и как бы я ни старался! Причина такого печального состояния дел с данным предметом объяснялась тем, что все это надо было по необходимости рассовывать по полочкам и закуткам мозга на некоторое время, чтобы по требованию выдать на экзамене и тотчас же забыть навсегда. Мы называли историю КПСС «Законом Божьим», и это единственный предмет в моем дипломе, за который я получил на экзамене жалкую четверку, – что говорит о многом. Троек, полагаю, не ставили, так как столь низкий балл приравнивался к приговору за предательство родины.

Старейшие преподаватели факультета и его выпускники во время празднования 20-летия факультета (1982 год)

Курс лекций по русскому языку читал профессор Листов, щупленький лысый старичок, который говорил как настоящий дедушка – негромко и неспешно, будто мы были детсадовцы и нам читали нашу вечернюю сказку перед тем, как пожелать спокойной ночи. Все мы поголовно так же тихо уважали профессора и всячески старались с трепетной бережностью относиться к этому дряхленькому милейшему старикашке. Он же вел и семинары, на которых надо было выполнять всякие упражнения по лексикологии, морфологии, стилистике и прочим аспектам русского языка, которые должны были расширять и углублять наши филологические знания в качестве базиса для будущей профессии переводчика. Курс был, если я не ошибаюсь, рассчитан на один семестр, и экзамен мы должны были держать в нашу первую сессию.