Чтение онлайн

Признаюсь, это явный перебор с моей стороны и преувеличение. Гипербола, так сказать, для литературного эффекта. Низкий поклон авторам всех этих пособий и учебников – они из кожи лезли вон, чтобы выдать достойный материал, и во многом у них это получалось, чем надо гордиться. Как продукт этой системы обучения, спустя сорок лет после окончания нашего Иняза, я по-прежнему без особого труда способен «заткнуть за пояс» профессиональных языковедов – носителей английского языка, когда речь заходит о структуре английской грамматики и ее механизмах. У меня, возможно, порой и проскальзывает нижегородский акцент, но нормативную грамматику языка я знаю железно. Мы все в русскоязычном мире говорим на английском с русским акцентом в той или иной степени, равно как все в англоязычном мире при изучении русского языка будут иметь английский акцент при говорении на «великом и могучем». Достижение безакцентного владения любым языком за пределами страны изучаемого языка при традиционных подходах обучения, в рамках классно-урочной системы, практически невозможно. Это достижимо только в условиях плотного погружения учащегося в языковую среду, что в подавляющем большинстве случаев реально только при нахождении в стране изучаемого языка. Даже тогда определяющими факторами являются возраст обучаемых (чем раньше это приключается, тем лучше результат) и продолжительность обучения в иноязычной среде.

Поэтому без особого преувеличения можно сказать, что весь курс обучения языку в Инязе своей целью имел формирование максимально приближенного к аутентичному оперированию им на всех его уровнях. Приближение это всегда будет относительным и всегда будет испытывать сопротивление со стороны русского или иного доминирующего первого языка. В этой связи уместно говорить о том, что задачей обучения любому языку на профессиональном уровне является овладение его выразительными средствами до такой степени, чтобы стало возможным понимание в процессе коммуникации без искажений и потери информации, а внешняя сторона такого обмена сведениями – с акцентом он происходит или без него, не важна. Стоит только послушать, как говорят представители стран, где английский язык либо является вторым государственным, либо языком образования, или же – пережитком колониального прошлого: все говорят с тем или иным специфическим для страны акцентом, но коммуникация происходит, и этого достаточно. По акценту можно определять родной язык говорящего, что само по себе представляет увлекательное занятие.

Интересно вспомнить переводчика Л. И. Брежнева Виктора Михайловича Суходрева, который был самым известным советским переводчиком постсталинского периода. Он начал работать с Н. С. Хрущевым и продолжал доминировать в переводческом сообществе страны вплоть до распада Советского Союза. Газета «Нью-Йорк Таймс» в две тысячи пятом году назвала его «королем переводчиков», а переводчик Михаила Сергеевича Горбачева охарактеризовал Суходрева как «золотой стандарт профессии». Именно благодаря Суходреву Западу стало понятно не самое очевидное для иностранцев «красноречие» Никиты Сергеевича Хрущева. Через переводчика они познакомились с русской «кузькиной матерью» и прочим идиоматическим богатством русского языка.

Я, как и все профессионалы своего дела, всегда восхищался мастерством Виктора Михайловича, но больше всего меня поражал его исключительно аутентичный акцент юго-запада Англии. То, как он мог достичь такого безупречного английского произношения, оставалось загадкой для меня, пока я не прочитал его воспоминания, опубликованные в середине девяностых годов прошлого века. Как оказалось, его отец был сотрудником ГРУ и работал «шпионом» в Соединенных Штатах. Известно, что успех такой засекреченной деятельности, к тому же в чужой стране, во многом зависит от умения выдавать себя не за того, кто ты есть, а совсем за другого. Это означает, что в дополнение к прекрасным актерским данным твой выговор не должен вызывать вопросов, к которым ваш покорный слуга уже привык за тридцать лет жизни в англоязычной стране, типа: «А вы случайно не из Германии, сэр?» Я считаю это своего рода комплиментом, потому что, по крайней мере, смог замаскировать свой «нижегородский английский». Мама же Виктора Михайловича работала в Торгпредстве СССР в Великобритании перед началом Второй мировой войны, и они жили в Лондоне. Вите было семь лет, когда началась война в 1939 году, и он, естественно, ходил в местную школу. Как описывает он сам в своих воспоминаниях, после начала войны началась «Битва за Великобританию» (Battle for Britain): воздушное противостояние между бомбардировщиками люфтваффе, подвергавшими массированным атакам Британские острова, и Royal Air Force (ВВС Великобритании). В сложившейся ситуации мать Вити не могла возвратиться в СССР и вынужденно осталась с сыном в Англии до конца войны. Естественно, мальчик ходил в школу, как и все его английские сверстники, последующие пять лет. Более того, согласно описаниям того времени в мемуарах, после школы, до возвращения мамы с работы, за Витей присматривали их соседи по улице – семья лондонского почтальона.

Говоря обобщенно, Виктор Михайлович провел очень важные годы, связанные с формированием индивидуальных языковых характеристик, в англоязычной среде. Научно доказано, что в возрасте до одиннадцати-двенадцати лет, при погружении в иноязычную языковую среду, приобретается абсолютно аутентичное владение этим языком. Чем старше возраст обучаемого, тем сложнее избавиться от акцента первого (родного) языка. Приобретенная языковая способность в раннем возрасте не теряется точно так же, как умение кататься на велосипеде. Отсюда понятно, почему Виктор Михайлович всю жизнь говорил по-английски в совершенстве, не отличаясь выговором от жителя Лондона.

Не могу не привести в контексте овладения языком и его особенностями истории, случившейся с моим сыном Максимом, когда ему было три годика. Не думаю, что он помнит, как во время моей командировки в Египетскую Арабскую Республику (АРЕ) за ним, как и за юным Витей, присматривали чужие люди, потому что мы с его мамой уходили на весь день на работу. Однако, если Витя оставался в семье англичан, то за Максимом присматривала жена одного из моих коллег по работе, у которой росли два своих мальчика примерно одного возраста с Максимом; конечно же, они были русскоязычной советской семьей, приехавшей из какого-то города Западной Сибири, сейчас не припомню – Иркутска или Красноярска. Мы были очень признательны этим людям за заботу о нашем сыне, потому что их помощь дала возможность маме Максима поработать переводчиком тоже, в коем качестве и я был послан на Египетский алюминиевый завод в 1978 году. Пробыли мы там два незабываемых года, которые я всегда называю самыми счастливыми в моей жизни.

По окончании командировки в АРЕ мы вернулись в Казань, и Максим пошел в местный детский садик в тридцать девятом квартале, куда удалось его пристроить не без помощи «шарма», приобретенного мной в Северной Африке, и коробки цветных фломастеров, с благодарностью принятых заведующей на баланс детского сада. Я продолжил работу в пединституте, а Максим постепенно привыкал к своему новому садику, расположенному через дорогу от дома. Все там вроде бы шло хорошо, как вдруг однажды воспитательница группы, в которую ходил Максим, заметила моей супруге, что надо бы нам поменьше использовать нецензурную лексику дома в присутствии мальчика, потому что он, говоря попросту, матерится в садике как сапожник и это не очень хорошо. Если кто знал маму Максима, помнят, что нецензурная лексика не была ей знакома, да и я не мог допустить фривольности в своих выражениях дома. Нетрудно догадаться, при всем уважении к моим добрым сибирским друзьям, откуда наш четырехлетний Максимка набрался «перлов» русской выразительности. Интересно, на что бы жаловалась воспитательница Максима, если бы за ним в Египте присматривала арабская семья?

И последнее в этом отступлении из уст профессионального педагога: степень владения любым языком, будь то в контексте родного языка или иностранного, всегда относительна. С иностранным языком главное – научиться доводить свой коммуникативный замысел без смысловых искажений и адекватно декодировать воспринимаемое на слух или на письме.

Тоненькая книжица коррективного курса английского языка, написанная Г. И. Винолозовой, была набором разнообразных упражнений по работе над базовыми структурами английского языка, с упором на произношение. Варавара Сидоровна заставляла нас часами сидеть в лингафонном кабинете: слушать и повторять бесконечные столбики слов, нудно и бесконечно произносить, заучивать наизусть – с целью достижения приемлемого уровня произношения. Иначе говоря, нам нужно было научиться имитировать образцовое произношение материала. Изнурительная, но чрезвычайно полезная работа, что и говорить. Уже много лет спустя, когда я сам серьезно стал заниматься вопросами методики преподавания английского произношения, без особого удивления обнаружил, что все эти так называемые «доморощенные» ГГПИИЯевские учебные материалы были ничем иным, как скопированными и слегка адаптированными упражнениями из учебников ведущих английских методистов английского языка как иностранного. И нет в этом ничего зазорного, дорогие товарищи! А зачем изобретать велосипед?!

Особое место в жизни всех студентов Иняза занимала так называемая звуковая лаборатория. Ее дверь, обитая толстым слоем звуконепроницаемого материала и обшитая коричневым дерматином, вела в большую комнату с несчетным количеством кабинок, в которых были установлены огромные, размером со скромный шкаф, магнитофоны. Это были катушечные монстры, очень дурно спроектированные людьми, которые совсем не понимали, что значит продолжительное время работать с такими устройствами: установленные в них электромоторы были настолько мощными и высокоскоростными, что магнитная лента постоянно рвалась и ее то и дело приходилось склеивать уксусной кислотой, маленькие скляночки с которой были расставлены на перегородках между рабочими кабинами по всей лаборатории. Вдоль всей стены, обращенной к кабинкам, тянулись длинные стеллажи с сотнями коробочек, содержащими рабочие записи для студентов. Лаборантка выдавала кассеты под залог студенческого билета – работай себе на всю катушку. Сразу после занятий у входа в лабораторию выстраивалась длинная очередь желающих «отслушаться», и иногда приходилось выстаивать подолгу, чтобы попасть в лабораторию.

Помнится, она работала часов до восьми вечера, так что со временем вырабатывался более рациональный подход к тому, когда посещать это «святое место», чтобы не терять время в очередях. Должен признать, что эта звуковая лаборатория занимала особое место в моей студенческой жизни, поскольку часы, которые я там проводил, говоря образно, «не счесть и словами не выразить». Практически все тренировочные упражнения в наших пособиях были записаны на магнитную ленту, и их можно было прослушать при подготовке к занятиям. Наша преподавательница признавала только стопроцентное имитирование записей на магнитной ленте, и любое отклонение от образцового чтения или произношения жестко отвергалось как неприемлемое. Приговор мог быть беспощадным: «Что же вы, комрад (товарищ) Гизатуллин (нас всех там называли «товарищами»), врете на каждой ноте? Неужели времени не нашли для работы в лаборатории? Неважнецки ответили сегодня, садитесь, пожалуйста!» После такого вердикта пара часов, проведенных накануне в «долбаной» лаборатории, не в счет, думалось мне, так что придется с раскладушкой ходить туда.

Я, видимо, не обладал изощренным слухом и имитационными способностями, поэтому поначалу дела мои в этом плане шли не лучшим образом. Однако ко всему адаптируешься и находишь после массы проб и ошибок выход из положения. Я решал проблему простым нахрапом, то есть, хотя до раскладушки дело и не дошло, времени за этой толстенной обшитой дверью проводил очень даже много и в итоге практически все заучивал наизусть после, говоря без преувеличения, сотен прослушиваний и повторений изучаемых текстов.