Чтение онлайн

Наша Анастасия тоже пребывала в ажиотаже по двум соображениям: во-первых, газовая плита с обеда шипела всеми четырьмя конфорками, потому как варились Алёшины любимые щи с мясом и макароны по-флотски; ну а во-вторых, предстояла очередная репетиция мелодрамы «Алёша – Таюша!», и в связи с этим наша Анастасия была в предвкушении трепетных ощущений в ходе представления, непременно сопровождавшегося пружинно-металлическим поскрипыванием за фанерной стенкой – все по отработанному сценарию.

Чтобы войти в круг студентов, замеченных и жалуемых преподавателем, который читает лекции, ведет семинары и, как водится, принимает экзамен в конце семестра, нужно было присутствовать на всех лекциях, проявляться активность на семинарах и участвовать в каком-нибудь научном кружке, организованном нашим преподавателем. Последнее было делом не обязательным, и желающих тратить на это силы находилось немного, потому что для этого студенту приходилось искать дополнительное время, а у него, как известно, все расписано по минутам. Да и нужно было по-настоящему интересоваться предметом или предлагаемой темой. У преподавателя, ясное дело, имелся свой интерес в привлечении студентов к азам научной деятельности, потому что это входило в круг его обязанностей в соответствии со штатной нагрузкой преподавателя вуза. Поэтому они прибегали к использованию «коврижек», чтобы завлечь студентов в свои научные кружки и спецсеминары. Главной «коврижкой» в этом деле было освобождение от экзамена в конце семестра, естественно, с высшим баллом в зачетке.

Я уже упоминал, что сдача экзаменов для меня была мукой, и я всеми силами и уловками пытался избегать их. Ну а в условиях учебы в вузе, естественно, увернуться вчистую от всех экзаменов просто невозможно, поэтому я всегда держал нос по ветру и выискивал всякие лазейки в системе, подобные вышеупомянутым кружкам. Большинство ребят на курсе как-то пренебрежительно относились к рвению, с которым их сокурсники писали всякие доклады и готовили выступления на студенческих научно-практических конференциях. Думаю, что основной причиной такого отношения была элементарная зависть: «вот он захотел копаться в дополнительной литературе и нашел на это время, чтобы его освободили от экзамена, ну а я не мог себя заставить, хотя и была возможность». Меня такие нередкие выпады со стороны товарищей сначала слегка задевали, на что, впрочем, и рассчитывали задиры, но со временем от меня отстали, закрепив за мной репутацию «Le Miserable», по меткому выражению одного из однокурсников.

Это был юноша, ростом явно ниже среднего, тем не менее всегда одетый по моде того времени – в клетчатый, с широкими лацканами пиджак; он неизменно цокал каблуками ботинок по паркету, вышагивал почему-то всегда с высоко поднятой головой и на все смотрел с презрительной перекошенной улыбкой. У этого модника была оригинальная внешность: высокий лоб с блестящими залысинами лоснился хорошей смугловатой кожей выходца из Средиземноморья, коим он, конечно, никак не мог являться, хоть и имел темные глаза; нос заканчивался маленькой «картошкой», а холеное, в меру продолговатое, всегда хорошо выбритое лицо украшали полные, тесно сжатые губы. Облик его создавал впечатление того, что мальчику все в этой жизни давно уже надоело, что всему миру и окружающим он делает огромное одолжение своим присутствием. Но если у него спросить, зачем он посещает институт и, заходя в аудиторию, всегда швыряет свой портфель на облюбованную парту, вряд ли ответит, потому как не знает.

Le Miserable’м я, наверное, точно был, потому что жил на двадцать семь рублей пятьдесят копеек в месяц, то есть выходило меньше рубля в день, носил одежонку, купленную мне мамой в классе девятом, на студенческие сборища-пьянки по выходным не ходил и вообще не интересовался ничем, кроме учебы – все время после лекций и занятий проводил в читалке на первом этаже главного здания. В квартиру я возвращался поздно, готовил что-нибудь поесть на ужин и укладывался спать.

Одно время я как-то был втянут ребятами, с которыми вместе жил, в артель по питанию в складчину, что предполагало готовку ужина для всей честной компании пару раз в неделю. Это оказалось хлопотно, привязывало тебя необходимостью возвращаться в квартиру раньше и готовить какую-нибудь баланду. Не помню точных деталей договоренности относительно того, что нужно было готовить и какие продукты использовать, – помню только, что ужин должен был быть готов часам к семи и что шеф-повар выполнял не только функции кашевара, но и посудомойки. Приходилось убирать со стола грязную посуду, мыть ее на кухне и приводить большой круглый стол в середине нашей комнаты, одновременно являвшейся гостиной, спальней, столовой и кабинетом, в прежнее надлежащее состояние. Чтобы после ужина все могли, разложив, каждый на своем сегменте, учебники и тетради, заняться всякими домашними заданиями, ежедневное выполнение которых было частью успешного освоения иностранного языка. Холодильник в квартире имелся, и нам, квартиросъемщикам (или квартирантам, по словам хозяйки), в нем были выделены полки для хранения нашей нехитрой провизии.

В день выполнения своих артельных обязанностей дежуривший, по обыкновению, закупал продукты для приготовления ужина по дороге домой после занятий. Я сейчас не могу припомнить, на каком расстоянии квартира располагалась от института и как я до нее добирался, но, думается, недалеко. Уверен, что где-то в округе работали гастрономы, так в те времена назывались продуктовые магазины, где можно было купить все, кроме хлеба и овощей. Для этого существовали отдельные магазины – «Хлеб», или «Булочная», и «Фрукты-овощи», а в гастрономе, который мог называться «Бакалея-гастрономия», можно было купить макаронные изделия и крупы, консервы, соки, мясные и рыбные продукты, кондитерские изделия. Хотя встречались и специализированные магазины: «Кондитерская», или «Булочная-Кондитерская», «Рыба-балык». Почему существовала такая классификация магазинов, мне неведомо, но, уверен, на то был свой резон.

Помнится, я всегда готовил суп, и это творение моего кулинарского гения основывалось не на бульоне из сочной говяжьей косточки, которую мой отец, в пору моего детства в Казани, будучи выходцем из деревни, со знанием дела покупал на базаре у колхозника-мясника. Я варил лишь подобие супа, скорее достойное лишь названия похлебки, потому что это нечто готовилось так: в подсоленную, кипящую в кастрюле воду добавлялось содержимое консервов «Килька в томатном соусе», нарезанная кубиками картошка, вермишель или макароны, в завершение, для вкуса – пара листочков лаврушки и перец горошком. Все это бурлило до готовности. Сказать, что варево получалось несъедобным, значит обидеть шеф-повара, а назвать этот кулинарный шедевр «супом» стало бы оплеухой всем тем поварам, которые часами колдуют над кастрюлями, чтобы создать настоящий суп. Есть это было можно и даже нужно, потому как ничего иного под вечер нам не светило.

Пожалуй, все ингредиенты вполне удовлетворяли критериям нормальности и съедобности, но вот смешивать их и потом кипятить, подавать горячими… иначе как ошибкой не назовешь. Однако на ошибках, как говорится, учатся, и мы все в то время учились, правда, в институте, а не в кулинарном техникуме. Если говорить по делу, надо было все это готовить по отдельности: картошечку отварить, лучок и хлебушек нарезать, а баночку консервов за тридцать пять копеек открыть и выложить кильку в томатном соусе на тарелку – получился бы приличный холостяцко-студенческий ужин.

А мое незадачливое творение больше напоминало бурду, что моя тетушка из Зеленодольска замешивала в старой, измученной годами пользования алюминиевой кастрюле без одной ручки для собаки Рекса. Он, бедняга, всю жизнь сидел на толстой железной цепи и жил в будке у самых ворот в саду. Его держали для охраны владений от воров, и он вовсе не был другом семьи, который вхож в дом и даже имеет право, по случаю, запрыгивать на хозяйскую кровать.

Результат моих кулинарных потуг для большей сытности ели с хлебом. Вообще, в те времена все ели с хлебом – бабушкино любимое наставление за столом для нас было таким: «Ешьте с хлебом – сытнее будет». Эта преданность хлебу, как голове всего в жизни, видимо, осталась у поколения, пережившего войну, то было последствие испытаний и, довольно часто, нехватки еды, с которыми им пришлось жить долгие четыре года.

Когда приходила очередь моих сожителей готовить ужин, они оказывались более сообразительными и частенько приобретали что-нибудь в Домовой кухне, где продавали всякие полуфабрикаты – котлеты, готовые для жарки-парки, свиной или говяжий гуляш, фарш и даже готовое тесто для пирогов. Однако надо было знать, когда ходить туда, потому что все это разнообразие раскупалось быстро. К жареным котлетам в качестве гарнира варилась вермишель. Перед приготовлением ее подсушивали или поджаривали на сковородке без добавления какого бы то ни было масла, и она через некоторое время подрумянивалась, приобретая особый вкус. Мы ели много хлеба, особенно белые булки по тринадцать копеек, которые можно было купить свежими и даже иногда еще теплыми в местной булочной.

После первого семестра один из парней съехал с квартиры, и его кровать занял второкурсник Савелий Заходов из Оренбурга с англо-испанского отделения нашего факультета. Он оказался очень интересной личностью. Между собой мы звали его просто Заходов. Он не входил в артель по приготовлению ужинов и явно считал себя выше суеты подобного рода – вообще имел неординарные взгляды на многие вещи. Савелий не навязывал их никому, но мог без обиняков дать тебе понять, что он иного мнения о том или о сем. Его родители были врачами, и, как выходец из семьи советской интеллигенции, он чувствовал себя выше других, давал это понять не моргнув глазом и, кажется, немало этим гордился. Но Заходов щелкал нас по носу, не унижая, а просто констатируя факты.