Чтение онлайн

С высоты моего научного, преподавательского и жизненного опыта сегодня введение в общее языкознание кажется мне исключительно интересным, занимательным и развивающим предметом. Очень часто, читая какой-либо текст или вгрызаясь в очередной язык, который показался любопытным, я обращаю внимание на массу примечательных языковедческих фактов и при этом всегда говорю себе: «А вот это было бы очень интересно привести как пример при объяснении того или иного явления в языке». И затем всегда воображаю себя на месте нашего лектора по введению в языкознание, мысленно переношусь в сентябрь 1967 года (помните, как нам говорили наши школьные учителя, «Это год пятидесятилетия Великого Октября!») и в лекционном зале с интересом объясняю, почему некий лингвистический факт, замеченный мной пятьдесят пять лет спустя, примечателен. Безусловно, лингвистическая наука значительно продвинулась с тех давних времен и много чего ученые накопали, подчас надуманного, умозрительного и никчемного, но базисные понятия и факты о языке остаются неизменными и сегодня. О чем, к слову сказать, свидетельствует и то обстоятельство, что книга А. А. Реформатского 1967 года переиздавалась и в двухтысячные годы, войдя в серию Московского госуниверситета «Классический университетский учебник»; она по-прежнему является «не только стандартным учебником по всем основным разделам языкознания, но и ценным справочником по вопросам языкознания».

Безусловно, за лекциями последовали семинары по разным темам учебной программы курса, и они, помнится, были для меня бесцветными и малопримечательными по той же самой причине, что разобраться как-то в обсуждаемых вопросах мне было трудно, поэтому и моя мотивация была ниже плинтуса. Однако мне как-то удавалось продираться через дебри заданий и рекомендованной литературы, возможно, не без помощи моих одногруппников.

Наша группа состояла из очень толковых ребят: пятеро из них были местными горьковчанами и, естественно, жили дома в уюте, окруженные заботой родителей, бабушек и дедушек, ну а по остальной половине группы можно было с успехом изучать географию нашей огромной страны.

Андрес Партс 1942 года рождения, родом из Эстонии, был женат на Лизе из Горького, выпускнице нашего института, которая по окончании курса получила распределение на Дальний Восток, где и встретила Андреса, работавшего там после таллинской мореходки. Они вернулись в Горький, у них родился сын Александр, а Андрес стал студентом, поступив учиться в Иняз, и так мы оказались в одной группе. Виктор Янковский был из Ивано-Франковска, что в Западной Украине, Костя Иванов – из Барнаула на Алтае, Лёша Ланьков – из Оренбурга, Лёша Даверьев – из Перми, Остап Катальников (никак не могу вспомнить, откуда он приехал), наконец, ваш покорный слуга, пишущий эти строки, – из Казани, столицы Татарстана. Вадик Сутаев, Валерий Кусоденков, Ефрем Шалинский Сереёжка Утров и Жорка Печкин, сын одного из начальников Горьковской милиции, – все из Горького.

Не помню, чтобы мы, иногородние, разбросанные по горьковским занюханным квартирным углам или живущие в студенческом общежитии, завидовали местным (было как-то не до того), ну а вот они точно хотели бы очутиться на нашем месте и мечтали о свободе и жизни без родительского надзора. Среди этого очень разношерстного люда были очень способные и даже талантливые ребята, которым учение давалось легко и играючи, как бы походя. Особенно, думаю, нашему Жорке Печкову, сыну высокопоставленного городского милиционера, – тонюсенькому от курева пацанчику с желтоватым, не очень здоровым цветом лица, но очень приятными манерами и тихим робким голосом. Он, помнится, появлялся в классе, особенно на лекции, как тень, почему-то волоча ноги и всегда с виноватым выражением нашкодившего кота на бледном, со впалыми щеками лице, поросшем жиденькой щетиной. Парень он был добрый и обходительный, но всегда производил такое впечатление, будто сам не знал очень хорошо, зачем он в институте. «Престижный вуз, сынок. Вот и ходи там на лекции всякие, а мы покумекаем ближе к делу, куда тебя определить. Правильно говорю, мать?», – думаю, так за завтраком периодически вещал его отец.

Наш лектор по языкознанию, безусловно знающий и уважаемый нами преподаватель, не был занудой, и чувствовалось, что он уважает студентов и относится к своим обязанностям преподавателя с какой-то легкостью и лихостью – не устраивал поименных перекличек перед лекциями, никого публично не стыдил за опоздание или за то, что кто-либо из студентов заснет на лекции или отвлечется. Словом, существовала на его занятиях взрослая, исполненная взаимного уважения атмосфера. Известен был он и своей либеральностью, а также склонностью к неожиданным порывам щедрости.

Так, однажды на лекции он задал всему потоку, по всей видимости, нелегкую, лингвистическую загадку или задачку, сказав при этом, что решивший эту головоломку освобождается от экзамена и получает в зачетку пятерку тотчас же – как говорится, не отходя от кассы. «Думаем! У вас десять минут. Время пошло!» В аудитории воцарилась беспрецедентно напряженная тишина: кто-то пытался представить, как здорово быть освобожденным от экзамена, ну а кто-то задумался над поставленным интересным вопросом. Через несколько, натянутых как струна, минут на заднем ряду поднялась рука и было предложено решение. Смекалкой блеснул Витя Янковский – высокий, флегматичный и на удивление несуетливый парень с приятным бархатным баритонистым голосом из нашей сто третьей группы. «Ну что же, мил человек, – сказал ему наш преподаватель, – молодец! Зачетка-то при себе?»

Несмотря на явные трудности с дебрями общего языкознания, я все же получил высший балл в конце семестра, и тут сама система преподавания предоставила лазейку тем, кто не очень справляется с предметом, но все же «прожектирует» пятерку в зачетке. Моим основным двигателем в стремлении хорошо успевать был ген завоевателя, доставшийся от предков: выкладываться ради достижения вершины во всяком деле, каких бы усилий это ни стоило. Мой отец говорил: «Хоть камни дождем падают с неба – ты должен выполнить намеченное». Только недавно я узнал, что это не что иное, как цитата из Корана, священного писания мусульман, в вольном изложении. Отец, видимо, не случайно обращался к этой сентенции для поднятия нашего духа в трудные минуты жизни: ведь мой дед по отцовской линии был муллой в начале двадцатого века и вырастил тринадцать детей.

Второй фактор, стимулирующий мое усердие в студенческие годы, заключался в том, что я остро нуждался в получении стипендии: на переводческом факультете обычная была 35 рублей, а повышенная – 42 рубля 50 копеек, ее удостаивался студент, сдавший экзаменационную сессию на одни пятерки. Плюс ко всему, конечно, нельзя и фактор тщеславия сбрасывать со счетов. (Только сейчас заметил, что это расхожее выражение пришло из обихода бухгалтеров, когда-то щелкающих костяшками, нанизанными на спицы счетов: «сбросить со счетов» – значит «обнулить» или «не принять во внимание».) Если ты лучший в учебе, то находишься в центре внимания, а это щекочет, как говорят сегодня, твое эго. Особенно когда у тебя неприглядная наружность: вызывающие ярость неистребимые прыщи на лице и более чем скромная одежда.

Надо сказать, правила получения стипендии были какими-то размытыми: поначалу от нас требовали справку с места работы родителей об их зарплатах, чтобы оценить наше материальное положение. Видимо, доход моих родителей «не зашкаливал», и я мог претендовать на стипендию, потому что на основании этого документа я ее и получал в первом семестре первого курса. Затем как-то перестали запрашивать эту справку, может быть, потому, что мои экзаменационные оценки всегда были отличными и мне автоматически «полагалась» повышенная стипендия – 42 рубля 50 копеек. Именно такую сумму я и получал ежемесячно все пять лет моего студенчества. Это считалось очень даже сносными деньгами по тем временам. Видимо, так и оно было: ведь из этих денег я платил за квартиру – пятнадцать рублей в месяц, а на оставшиеся двадцать семь рублей пятьдесят копеек жил до следующей выплаты. Этих денег хватало только на пропитание, да и то очень скромное, о чем я расскажу в своем месте.

Двадцать какого-то числа каждого месяца выстраивалась длиннющая очередь в кассу, что находилась на первом этаже нашего здания, в противоположном конце от центрального входа, – давали стипендию, и то был самый желанный день у всех студентов. Да и не только у студентов – у хозяев наших квартир тоже наступал день получки, потому как мы отдавали по пятнадцать целковых нашей Анастачии, то есть за раз она получала сорок пять рублей от трех своих постояльцев. Думаю, эта сумма могла быть и больше, будь у нашей хозяйки силы отменить закон Ньютона в своей квартире и прилепить еще несколько койко-мест к потолку комнаты, в которой мы жили.

В этот день у нее был праздник, да и у всех ее прихлебателей, что ждали этого дня как манны небесной. Сынок ее ненаглядный, Митенька, – оболтус, неуч и бездельник – появлялся в этот день, чтобы получить свои двадцать пять рублей на сигареты, пиво и подруг, лицо, фигура и цвет волос которых почему-то менялись каждый месяц. Его понять можно – как же выбрать достойную, «чтобы до гробовой доски», если не примерить претенденток в жизненные спутницы. Ну и как же обойтись в день «квартплаты» без нашего Алёши, который, как муха на тухлятину, прилетал в этот день часам к шести, – улыбающийся во все свои желтые прокуренные зубы и явно уже хорошо опохмелившийся с приятелями на лавочке в углу соседнего сквера.