Чтение онлайн

– Антисемит поганый! Сволочь! – мама не скупилась на крепкие слова и горячие эмоции. Уже через минуту дверь Никольского была готова слететь с петель. Боренька не слышал их словесной перепалки. Только слышал, как сердито гудела от громких голосов с эффектом эхо вся парадная. Повыскакивали соседи и добавили к маминым воплям всё то, о чём молчали уже столько лет. Страсти ещё долго кипели в адрес Никольского во дворе, пока Мама не вошла в дом. Она порывисто обняла Борину головку и прошептала:

– Антисемит поганый! Никому, слышишь, никому и никогда не дам тебя в обиду.

Боренька не сразу понял, чем Никольский вызвал такой сильный порыв гнева взрослых, но, увидев его силу, понял, что произошло что-то очень серьёзное и что энергия маминого взрыва была его, Бориной, защитой. Он был горд и счастлив проявлению её силы и родительской любви.

Слово антисемит Боря слышал не раз, но вряд ли до конца понимал его значение. Мама объяснила, что, оказывается, на белом свете существует тревожное, непонятное противостояние евреев и неевреев. И что неевреи за что-то библейское и очень далёкое по времени, не любят евреев. При том неважно, праведны евреи или нет, умные или глупые, добрые или злые, красивые душой и телом, или нет. Их, евреев, всё равно не любят и при том только за то, что они евреи. Немцы ненавидели евреев, стремясь к их тотальному уничтожению. Но почему так должно было быть в его родной среде, что с этим делать и как с этим жить?

Прислушиваясь к себе изнутри, он был абсолютно уверен, что никогда не стал бы заедаться первым, что нет в нём желания наступить на нееврея, просто так обидеть его, только потому что он нееврей. И если так, то почему его, Борю, который никому не желает зла, можно порицать за то, что он родился в еврейской семье? Разве люди имеют возможность выбирать, в какой семье им родиться? Если существуют те, кто этого не понимает и незаслуженно направляет свой негативизм в адрес еврея, то спускать это безропотно нельзя, надо бороться, надо давать отпор.

Однажды, гуляя в парке Победы, он встретил группу подростков, поглядывавших на него со странным интересом в насмешливых глазах.

– Что здесь делаешь, жидок? – спросил один из них. – Это наш парк. Тебе здесь не место.

Тринадцатилетний Боря пришёл сюда один, без друзей, которые могли бы поддержать его в момент конфликта. Он любил приходить в этот парк и плавать в большом спортивном бассейне. Не отвечая на дурацкий вопрос, он прыгнул в воду. Когда же он доплыл до середины своей дорожки, где было уже довольно глубоко, и оглянувшись на мальчишек, Боря вдруг почувствовал страшный удар по лбу. Вода вокруг покраснела от крови. Чуть выше левого глаза, прямо над бровью свисал кусок содранной кожи, кровь заливала глаза, голова гудела. А рядом плавало днище разбитой зелёной бутылки. Поднатужившись, он доплыл до края бассейна, кое-как вылез и потерял сознание.

Очнулся в госпитале, куда привезла его скорая помощь. Рана уже была обработана и наложена большая тяжёлая повязка, закрывающая опухший глаз. Кто-то увидел случившееся, кто-то вызвал скорую, кто-то поймал зловредных подростков, а, может, и не поймал. Боренька не знал ответов на эти вопросы. Важно было то, что его глаз был цел, что он не утонул, потеряв сознание, находясь глубоко в воде, и благополучно выплыл.

Телефонов в квартирах простых рядовых советских граждан тогда ещё не было и предупредить семью, что Боря находится в госпитале, никто не мог. Он ушёл из дома утром, и до наступления сумерек все домашние не находили себе покоя. А в это время дедушка Ефим Абрамович бегал по городским больницам, от одной к другой, в поисках внука. И, наконец, нашёл. А затем прибежала заботливая бледная Мама и притащила целую сумку гастрономических сокровищ, которые Боря был готов проглотить вместе с сумкой.

Недоумков, как оказалось, в стране всегда было предостаточно. Неприязнь и порой махровая ненависть к евреям и их образу жизни переходила от одного поколения к другому. Эта среда взрастила сотни доносчиков на евреев во время войны. Но как и откуда взялась эта ненависть у детей послевоенного времени? За всё, что происходит в голове ребёнка всегда однозначно ответственны взрослые. То ли семья, то ли система образования, то ли общественный уклад в государстве, а, скорее всего, всё вместе взятое. Оно продолжало поддерживать и питать уродливые формы отношений между людьми «коммунистического завтра».

Не задумываясь над подобными общественными проблемами в своём невинном возрасте, Боренька ходил с дедушкой в единственную в Одессе синагогу, бегал по поручению бабушки за мацой в подпольную пекарню в Новобазарном переулке, прихватив с собой чистую наволочку для Пасхальной мацы и помогал ей шкрябать кастрюли, казаны и сковородки перед Пасхой. Он был в полном неведении: зачем бабушка так тяжело трудится, «обновляя» их поверхность куском кирпича, песком или любым другим твёрдым камнем. Боря не задавал вопросов. Ему казалось, что именно так все проявления еврейской жизни и должны наполнять дом, и что это нормально, так и должно быть. Дома бабушка и дедушка говорили между собой на идиш и, благодаря этому, Боря с раннего возраста рос в атмосфере родного языка. Еврейство естественным образом прочно сидело в каждой клеточке его существа без всяких вопросов и условий. Поэтому он не прощал насмешек, глупых словечек и шуточек антисемитского толка от любых недоумков, как это делал бы человек, защищающий своё право быть тем, кто он есть по рождению.

Итак, Боре тринадцать. Согласно Торе, это возраст, когда происходит перелом в жизни каждого еврейского мальчика, когда он вступает в период своей зрелости и вместо родителей сам начинает нести ответственность за свои поступки. Осознание себя взрослым, несущим на себе мужское отношение к жизни, предполагает обучение этому ребёнка на основе еврейских духовных ценностей, почерпнутых из изучения Торы и мудрости еврейских мудрецов.

Но Боря, как и многие другие еврейские дети, оказался лишённым еврейского образования. Он просто жил, ведомый еврейским мироощущением, естественно присутствующим в его крови, не зная и не задумываясь над тем, для чего родился и что он должен делать или не делать в этой жизни. Послевоенная безотцовщина и намеренно запланированная родной страной тотальная ассимиляция еврейского населения СССР каждый день встречали его при выходе из родного дома. Жизнь, распахнув свои объятья, ежедневно заставляла его проходить через опыт жизни в стране, где он родился, где был его дом и его семья, где были его друзья, его интересы, и где формировался его взгляд на мир, ведущий из детства к зрелости.

– Зачем тебе галстук? Ты же дома, – сказал своей сестре только что вернувшейся из школы, десятилетний Береле.

– Ну да, – ответила ему сестра. – Ты же хорошо знаешь, что я не могу пойти в школу без него. Меня вызовут к директору, будут стыдить, опять объяснять, что такое красный галстук. «Береги его. Он ведь с нашим знаменем цвета одного [22] ».

Потом начнут беспокоить родителей, упрекая в плохом воспитании детей. Ты же знаешь, как это обычно бывает.

– А ты надень его перед самым началом уроков и сними, когда выйдешь из школы, – посоветовал Береле.

Береле, как и многие другие мальчики из ортодоксальных еврейских семей, никогда не посещал советскую школу. Его родители, убеждённые в том, что детские головы и сердца должны быть наполнены совсем другими ценностями, старались держать своих детей подальше от системы государственного образования. Они твёрдо знали, что школьное светское обучение предполагает вариант воспитания детских душ в духе советской политической морали. Каждый член социалистического общества был обязан каждым поступком, каждым шагом своим и мыслью принадлежать обществу. Все годы пребывания ребёнка в школе его шпигуют идеологическими критериями светской и советской морали, которую диктовала правящая коммунистическая партия. Горе тому, кто оступится, кто видит мир и мыслит иначе, кто вместо школьной политико-патриотической воспитательной шелухи хочет вложить в своего ребёнка другую программу духовных ценностей и понятий, взятую из объективного, единственно мудрого источника познания, которым беспредельно является Творец всего существующего на Земле и Его учение.

Береле никогда не ходил в советскую школу. Чтобы не возбуждать к себе внимания и ненужного интереса нееврейских или недоброжелательных соседей, Береле старался меньше появляться на людях. Соседи, учителя местной школы не видели его месяцами и спрашивали родителей:

– А где же ваш Берел? Почему же его не видно в школе?

На что все члены семьи говорили заранее заготовленный ответ:

– Он живёт у дедушки с бабушкой (или у тёти с дядей, или ещё у кого-то) и учится там.

Говорили, что он в отъезде, или гостит где-то, или учится музыке в специальной школе в другом городе и так далее.