Чтение онлайн

Мое собственное дыхание срывалось, становясь коротким и прерывистым. Грудь высоко поднималась под легким шифоном. Его взгляд на миг скользнул вниз и задержался там, прежде чем с невероятным усилием вернуться к моим глазам. Его пальцы впились в бархат сиденья.

В воздухе повисло молчание, густое, сладкое и пьянящее, как забродивший мед.

Я видела, как двигается кадык на его горле, видел крошечную пульсацию у него на виске. Он был на грани и заражал меня этой же безрассудностью. Моя кожа горела, и мне одновременно хотелось отшатнуться к стенке и… броситься вперед, чтобы стереть это ничтожное расстояние между нами, чтобы узнать, обожгусь я или нет.

И тогда его рука дрогнула. Он почти оторвал ее от сиденья, чтобы схватить. Притянуть. Сломать.

Я замерла, не в силах пошевельнуться, не в силах отвести взгляд. Готовая и к удару, и к поцелую.

Но он не двинулся. Лишь издал низкий, глухой звук, нечто среднее между стоном и рычанием, и с титаническим усилием разжал пальцы, опустив руку на колено.

Роан отвел глаза первым, резко повернув голову к окну, но я успела увидеть — в них не было ни капитуляции, ни спокойствия. Была лишь отложенная угроза. Была та же ярость, та же страсть, но загнанная в самые глубины, в самый прочный ледяной сейф его души, и теперь он лишь сидел, напряженный как струна, и смотрел на мелькающие улицы, не видя их.

Я выдохнула. Дрожь, которую я так старалась скрыть, наконец вырвалась наружу. Я судорожным жестом закуталась в его плащ и увидела, как уголок его рта дрогнул в усмешке.

— Куда… — я прочистила горло. — Куда мы едем?

— В место, которое тебе понравится.

Я была напугана, заинтригована, взбудоражена, возбуждена. Столько чувств в этой тесной коробке. Спрашивать больше я не решилась, ожидая, когда будущее само откроется мне. У меня было предчувствие, что эта передышка мне еще пригодится.

Наконец, экипаж остановился.

Роан вышел первым и подал мне руку. В то время как во мне все продолжало клокотать от того, что произошло, он, казалось, полностью вернул себе контроль. Его лицо было маской холодной непроницаемости, лишь в глубине золотых глаз тлела та самая опасная искра.

Стараясь не запутаться в полах плаща, я аккуратно ступила на брусчатку и, подняв голову, почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Мы оказались перед зданием городской тюрьмы.

И это место, которое должно было мне понравиться ? Роан окончательно сошел с ума?

Я невольно подняла на него взгляд, ожидая объяснений, но он лишь сжал мои пальцы крепче, почти больно, и повел меня за собой. Каждый страж на пути замирал, вжимаясь в стены, выражая раболепный страх перед Инквизитором. Никто даже не смел смотреть на меня дольше мгновения.

Мы почти подошли к массивной лестнице, когда словно из ниоткуда материализовался еще один человек в черном мундире — еще один безликий слуга машины Роана.

— Ваше Святейшество, все готово к демонстрации, — доложил он, уставившись в пряжку на плече Роана.

— Продолжай следить за толпой. Никаких эксцессов, — отдал короткий, как удар хлыста, приказ Роан и, не замедляясь, повлек меня наверх.

Что же все-таки происходит? Сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх с пьянящим адреналином.

Три лестничных пролета, пахнущих сырым камнем, страхом и дегтем, и мы оказались на широком забранном решеткой балконе, вид которого выходил на внутренний двор тюрьмы. В центре, безмолвная и неоспоримая, стояла виселица.

Я инстинктивно шагнула назад, но наткнулась на твердую грудь Роана. Его руки легли мне на плечи, тяжелые и не позволяющие отступить.

— Смотри, — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо и безжалостно. Пальцы мягко, но твердо обхватили мой подбородок, не позволяя отвернуться.

Внизу показались стражники, волочущие к эшафоту какого-то сгорбленного старика. Облаченные в грязные лохмотья, некогда бывшие дорогой одеждой, он являл поистине разрывающее душу зрелище. Едва ли на его спине и руках можно было найти живое место, он весь был покрыт глубокими ранами, некоторые из которых уже успели зарубцеваться, а другие еще кровоточили. Абсолютно седые волосы были грязными, скатавшимися в колтуны с запекшейся кровью.

У меня заболело в груди.

Кто это? Почему Роан привел меня сюда? Почему заставил смотреть на это?

И лишь когда старик взошел на эшафот и повернулся к нам лицом, меня накрыло чудовищное осознание.

Это не какой-то невинный старик.

Это был Фроб. Изменившийся настолько, что в нем едва ли можно было его узнать.

Словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову, но вместо злости, надменности, самодовольства, которым он одаривал меня прежде, барон содрогнулся в ужасе и поспешно опустил взгляд.

Из-за этого я почувствовала себя странно.

От ряда стражей, стоящих у стены, отделился один и развернул перед собой пергамент.

— По воле Его Святейшества Верховного Инквизитора, слушайте приговор! Барон Честер Фроб, вам вменяется в вину: присвоение денег от налогов, организация преступного сговора с целью удушения свободной торговли и установления монополии, а также сознательное сокрытие и пособничество лицам, заподозренным в колдовстве, с целью получения личных выгод.

Каждое слово падало, как молот, и с каждым из них барон, казалось, уменьшался в размерах, превращаясь в еще более жалкую версию себя. Все его связи, все его богатства — всё оказалось прахом перед холодным, неумолимым механизмом, который привел в движение Роан.

Обвинения звучали так громко и пафосно. Но для меня, стоящей на этом балконе, это была всего лишь ширма. Аккуратная, юридически безупречная ширма, под которой крылась простая и страшная правда: он посмел тронуть то, что принадлежит Инквизитору.

Я чувствовала, как Роан не сводил с меня взгляда, наблюдая за каждым моим движением. Его пальцы сильнее сжали мои плечи.

— Никто, — прошелестел он так тихо, что слова были похожи на прикосновение паутины к коже, — кто причиняет тебе вред, не будет спать спокойно. Никто.

Слова повисли в воздухе, обжигая и завораживая. И в тишине, последовавшей за ними, из глубины памяти, как черная лужа, всплыл маслянистый взгляд, надменная усмешка, чувство удушья: «Ты даже представить не можешь, как легко я смогу уничтожить тебя, твою дочь, твои шахты и твою лавку».

Похожий на темницу замок, люди снаружи требующие моей смерти, и его разъяренное: «Шлюха!».

Отвратительно ласковое: «Я прощу тебе все, Марисель. Но взамен ты станешь моей женой».

Так долго… Так долго из-за этой мрази я чувствовала себя загнанным зверьком, ощущая липкий, всепоглощающий ужас. Ужас за себя, за Фледи, за всю хрупкую жизнь, которую я так отчаянно пыталась построить.