Чтение онлайн

Внезапный тихий всхлип, знакомый до каждой нотки, заставил меня вздрогнуть и резко обернуться.

На пороге стояла служанка, держа на руках закутанную в полотенце Фледи. Розовая от купания, со все еще влажными волосами, она смотрела на меня своими огромными глазами, и нижняя губка уже начала предательски трястись.

Сердце упало куда-то в пятки и отдалось бешеным стуком в висках. Я метнулась к ней, не чувствуя под собой ног, и руки сами собой протянулись, чтобы принять это маленькое, хрупкое сокровище.

— Ма! — всхлипнула она уже громче, и слезки покатились по щекам.

Я прижала ее к себе, зарылась лицом в ее влажные, пахнущие детским мылом волосы, и мир сузился до этого единственного, бесконечно дорогого существа. Слезы текли по моим щекам, но это были слезы облегчения, смешанного с щемящей болью.

— Его святейшество приказал передать, что малышка будет оставаться с вами. На все время. Кроме часов после полудня и до ужина, — услышала я почтительный голос горничной и кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Оставшись одни, мы с Фледи устроились в большом кресле у окна. Я качала ее, шептала какие-то успокаивающие слова, а она, утирая кулачком слезы, постепенно успокаивалась, ее дыхание становилось ровным и глубоким. Она играла моими волосами, что-то неразборчиво бормотала, улыбалась, и каждый ее вздох, каждое движение были бальзамом на мою израненную душу.

Так потекли наши новые дни. Они выстроились в странный, размеренный ритм, где главными вехами были не часы, а визиты горничной. Утро начиналось с завтрака, который приносили мне и Фледи. Потом – прогулка в саду. Мне разрешили гулять по восточному крылу поместья и оранжерее. В сопровождении стражи, разумеется. Двое бесстрастных стражников всегда следовали в десяти шагах сзади, их молчаливое присутствие было постоянным напоминанием: ты не гостья, а ценная собственность.

Мне давали все, что я ни попрошу. Книги из библиотеки, перья и пергамент, тонкую шерсть для вязания. Каждая моя прихоть, должно быть, фиксировалась и где-то утверждалась, но мне никогда не отказывали.

Эта щедрость была оглушительной.

И абсолютно бесчувственной.

Я была окружена вниманием, как драгоценный экспонат в музее, до которого можно дотронуться только в белых перчатках.

Но главным событием дня был полдень. Ровно в два часа дверь открывалась, и на пороге появлялась служанка. Без слов, с почтительным поклоном, она забирала Этельфледу – уже накормленную, переодетую в чистое платьице. Я училась не реагировать на это остро, хотя каждый раз невольно боялась, не будет ли этот раз последним, когда я ее вижу.

Но каждый раз ее возвращали. Перед ужином. Фледи приносили обратно такой же чистой, ухоженной, часто сонной. От нее пахло молоком, детской кожей и чем-то еще – чем-то отчего внутренности стягивались в жгучий узел - ладаном, морозом, Роаном.

За все эти дни от него не было ни звука.

Сначала я чувствовала облегчение. Потом – недоумение. Потом во мне начало зреть тихое, но ядовитое негодование. Неужели я настолько незначительна? Почему я не спала ночами, вслушиваясь в шаги за дверью, а он даже не пытался со мной увидеться? Он получил то, что хотел – доступ к дочери. И на этом все? Кем же тогда я была для него?

Но объект этих чувств продолжал меня игнорировать, поэтому я просто варилась в этой каше и медленно сходила с ума, уже почти привыкнув к новому распорядку.

Почти.

На удивление казалось, что даже Фледи привыкла. Она словно понимала, зачем я одевала ее каждый раз к двум часам дня, и на ее личике появлялось особое «ожидающее» выражение. Казалось, встречи с отцом ей очень нравились, что являлось для меня пусть небольшим, но утешением.

— Тише, я знаю, что тебе не терпится, но без туфелек ты все равно никуда не пойдешь, — пробормотала я с улыбкой, возясь с обувью дергающей ножкой дочкой, когда открылась дверь.

Уже пора? Кажется, я потеряла счет времени.

— Сейчас, я уже почти... — начала я, но…

— Па! — восторженно запищала Этельфледа, и у меня внутри все перевернулось.

Воздух в комнате вдруг изменился - стал густым, напряженным, и пах ладаном и морозом.

Медленно, словно против воли, я подняла голову.

Роан стоял в дверном проеме, держа в руках папку и глядя прямо на меня. Его лицо было привычно непроницаемым, но в глазах, таких же золотых, как у Фледи, застыла сложная, нечитаемая гамма. Он вошел, не спеша, и дверь закрылась за ним, будто бы отсекая внешний мир.

— Я получил о тебе все отчеты, — наконец, произнес Роан. Голос был ровным, без эмоций, просто констатация факта. — Марисель, служанка Розамунды. Марисель Брамс, вдова потерявшая мужа в кораблекрушении. Энола Гейси, племянница госпожи Гейси. Много имен для одного человека.

Я машинально спустила на пол Этельфледу и медленно выпрямилась, переваривая услышанное.

То есть все эти дни… Он собирал обо мне информацию? Пытался узнать лучше своим извращенным инквизиторским способом? Это возмутило меня, насторожило, но также… Также вызвало странную теплую волну в груди. Совершенно необъяснимую.

— Удовлетворены, Ваша светлость? — в моем голосе было больше вызова, чем мне бы того хотелось.

Ошибка. Я не желала провоцировать Роана.

Но на удивление он спокойно ответил:

— Нет.

Глядя на него, я ощущала странное стеснение в груди. И мысли путались. В голове было столько вопросов. И то что он пришел ко мне, заявив, что все обо мне знает… Что это, черт возьми, должно значить?

Я точно сходила с ума.

— Ваше… — начала было я, потому что молчать было невыносимо, но он меня перебил.

— Ответь мне на один вопрос, Марисель.

И я снова затихла, глядя на него, позволяя ему полностью контролировать наш диалог, к чему бы это ни привело.

— Какой вопрос?

— Что ты хочешь?

По коже побежали мурашки.

Чего я хочу?

Мир сузился до его лица, непроницаемого и серьезного. Он не шутил. В его глазах не читалось насмешки. Была лишь та же сосредоточенная, аналитическая напряженность, с какой он, должно быть, изучал улики по попавшим к нему в руки делам.

Почему он меня спрашивал об этом?

— Я…

Роан продолжал смотреть, гипнотизируя, порождая в душе новую бурю эмоций. Золото его глаз обезоруживало, но отвести взгляд казалось просто немыслимым.

— В безопасности растить Этельфледу и дать ей все, что только могу, — ответила я, но слова прозвучали странно.

Всегда. С самой первой минуты в этом мире, я знала, чего хочу.

Быть матерью. Воспитать ребенка и дать ему достойное будущее. Это никогда не менялось. Но почему тогда это звучало так фальшиво? Так поверхностно?