Чтение онлайн

В сентябре 1934 года ещё большее насилие охватило текстильные районы от Новой Англии до южных предгорий, когда Объединенные текстильщики (United Textile Workers, UTW) забастовали, чтобы заставить фабрикантов соблюдать положения о заработной плате, разделении труда, и коллективных переговорах, содержащиеся в Текстильном кодексе хлопка, первом и широко разрекламированном общеотраслевом кодексе NRA, подписанном в июле 1933 года. Забастовка охватила около двадцати штатов и поставила перед её организаторами непреодолимые логистические проблемы. Вероятно, она была обречена с самого начала. Плохо организованные демонстрации рабочих в нескольких городах Новой Англии переросли в беспорядки, которые унесли жизни двух человек и оставили десятки раненых. Пока федеральные чиновники безуспешно пытались разрешить спор, пролилось ещё больше крови. 5 сентября в Трионе, штат Джорджия, были убиты сторонник профсоюза и помощник шерифа. На следующий день шесть забастовщиков пали под полицейскими пулями в Южной Каролине. Избитая повсюду и сильно окровавленная в результате убийственной реакции на Юге, UTW в октябре объявила о выходе из профсоюза. «Мы не хотим, чтобы наши люди шли против пулеметов», — заявил один из представителей профсоюза. Президент Рузвельт умолял вернуть забастовщиков на работу без репрессий, но репортер писал из Северной Каролины в ноябре, что рабочие продолжают «жить в ужасе от того, что их накажут за вступление в профсоюзы». Что касается работодателей, то, по её словам, они «живут в состоянии смешанной ярости и страха перед этим импортированным чудовищем — организованным трудом». Настроение руководства было хорошо передано в наглом заявлении одного торгового издания о том, что «несколько сотен похорон окажут успокаивающее воздействие». [506]

ФРЭНКЛИНА РУЗВЕЛЬТА многие воспринимали как покровителя пробуждающегося рабочего движения, и в течение долгого времени он, несомненно, был политическим бенефициаром растущей напористости рабочих. Организаторы труда знали о силе магии Рузвельта и беззастенчиво пользовались ею. Джон Л. Льюис проницательно использовал мистику Рузвельта в своей кампании по организации шахтеров в 1933 году, когда он трубил, что «президент хочет, чтобы вы вступили в профсоюз». Миллионы американцев из рабочего класса стали воспринимать Рузвельта не просто как своего президента, а как своего особого защитника, даже личного друга. Нацарапав на линованной планшетной бумаге неученые прозы, они тысячами тянулись к президентскому подолу, чтобы прикоснуться к нему. «Я нахожусь далеко от вас по расстоянию, но моя вера в вас, моё сердце с вами, и я за вас в любом случае», — писал Рузвельту работник текстильной фабрики из Южной Каролины. Забастовщики, окружившие огромный шинный завод Goodyear в Акроне, штат Огайо, в 1936 году назвали один из опорных пунктов своей одиннадцатимильной линии пикета «Лагерь Рузвельта». (Второй был назван «Лагерь Джона Л. Льюиса», а третий, с несколько меньшей идеологической пунктуальностью, — «Лагерь Мэй Уэст»). Льюис учил своих полевых организаторов завершать свои речи, наклоняясь вперёд, высоко поднимая скрещенные средний и указательный пальцы и доверительно произнося: «И я говорю вам, ребята, Джон Л. Льюис и президент Рузвельт, почему они такие же!». Один рабочий с фабрики в Северной Каролине подвел итог настроениям многих сторонников Рузвельта, сказав, что «мистер Рузвельт — единственный человек в Белом доме, который понимает, что мой босс — сукин сын». [507]

Но на самом деле Рузвельт был довольно сдержанным защитником труда, и особенно организованных профсоюзов. Если он и был покровителем рабочих, то его фундаментальное отношение к труду было несколько покровительственным. Как и министр труда Перкинс, он был больше заинтересован в предоставлении рабочим покупательной способности, чем в наделении их политической властью. Он считал, что принятие законов о пенсиях и безработице, а также законов о заработной плате и часах, а не гарантии прав на ведение коллективных переговоров — лучший способ улучшить положение рабочих. [508] Поэтому неудивительно, что он давал лишь эпизодические и непоследовательные указания администраторам NRA, которым было поручено реализовать 7(a). В марте 1934 года он лично сломал хребет стремлению профсоюзов автомобильной промышленности. Он навязал соглашение, которое не допускало принципа большинства при определении представителя профсоюза на переговорах и одобряло ненавистные профсоюзы компаний, тем самым увековечивая способность руководства раскалывать ряды профсоюзов и доминировать в процессе переговоров. Три месяца спустя президент бросил вызов своим либеральным союзникам в Конгрессе и поддержал законопроект, который создал явно слабого преемника неэффективного Национального совета по труду NRA. «Новый курс», — жаловался прогрессивный сенатор-республиканец Бронсон Каттинг, — «задушен в доме его друзей». [509] Что касается Закона Вагнера о национальных трудовых отношениях, то Рузвельт поддержал его лишь в 1935 году, и то в основном потому, что видел в нём способ увеличить потребительскую способность рабочих, а также средство подавления повторяющихся трудовых беспорядков, которые, как утверждалось в законе, «отягощали или мешали торговле». [510] Неудивительно, что администрация оказалась обескуражена и раздражена рабочими вспышками первого срока Рузвельта и что она лишь нерешительно и неэффективно пыталась направить ускоряющийся импульс рабочей воинственности.

Не менее тревожным для пролаборантов-прогрессистов вроде Каттинга (и Флойда Олсона из Миннесоты) было то, что в профсоюзной среде царил глубокий раскол. Самодовольные профсоюзные деятели, управлявшие Американской федерацией труда как своего рода клубом джентльменов рабочего класса для квалифицированных ремесленников, были на расстоянии кинжала от таких радикалов, как А. Дж. Муст, Гарри Бриджес и братья Данн. Стремление традиционных вождей труда и их либеральных союзников подавить радикализм рабочего класса в немалой степени послужило мотивом для принятия закона Вагнера. «Я выступаю за него в качестве меры безопасности, — заявил федеральный посредник Ллойд Гаррисон в сенатском комитете по труду в 1935 году, — потому что считаю организованный труд в этой стране главным оплотом против коммунизма и революционных движений». [511] В глазах таких людей, как Каттинг, Олсон, Гаррисон и даже сам Вагнер, коммунисты представлялись жесткими, непреклонными людьми, воспитанными на марксистской доктрине, презирающими простые «реформы», опьяненными мечтой о революции, воющими варварами у ворот американской цивилизации. Хотя эта картина и преувеличена, она не лишена оснований. Многие радикалы, вглядываясь во мрак депрессивной Америки, видели приближающееся социалистическое тысячелетие среди социальных и экономических обломков, загромождавших национальный ландшафт. Они видели себя не просто самаритянами, утешающими работяг, а мужчинами и женщинами, манипулирующими рычагами истории, ускоряющими финальный конфликт, который раз и навсегда уничтожит капитализм и приведет к обещанной пролетарской утопии. Чтобы заполучить этот великий приз, они готовы заплатить практически любую цену, будь то ад или вооруженная борьба.

ДЖОН Л. ЛЬЮИС ставил перед собой более скромные цели, но они были достаточно амбициозными. На вопрос репортера в 1937 году, что должен иметь труд, глава United Mine Workers быстро ответил: «Право на организацию», и добавил: «Более короткий рабочий день, запрет детского труда, равная оплата для мужчин и женщин, выполняющих практически одинаковую работу», и гарантия «что все, кто способен работать и хочет, будут иметь возможность стабильной работы». Репортер продолжил: А как насчёт прожиточного минимума? «Нет», — прорычал Льюис, стуча кулаком по столу. «Только не прожиточный минимум! Мы требуем большего. Мы требуем для неквалифицированных рабочих такой зарплаты, которая позволит им содержать себя и свои семьи в здравии и современном комфорте, приобрести собственное жилье, дать возможность своим детям получить хотя бы среднее образование и обеспечить себя на случай болезни, инвалидности и смерти». [512] Льюис, короче говоря, мечтал о реалистичной и достижимой мечте для американского труда — мечте о том, чтобы рабочие могли наслаждаться стандартами жизни среднего класса, и он описывал её в терминах, не похожих на те, которые определяли социальное видение Франклина Рузвельта. По мнению Льюиса и Рузвельта, капитализм не нужно искоренять, но его плоды должны быть распределены более справедливо.

Дурковатый, с густыми бровями, богатырской комплекцией, его 230-фунтовая масса всегда была безупречно подогнана, Льюис был человеком с медвежьей внешностью и вулканическим характером, бескомпромиссным защитником труда и грозным противником. Бизнесмены, как и его многочисленные соперники в рабочем движении, осуждали его как берсекера и демагога. Но, как и Рузвельт, Льюис мог убедительно представить себя в середине 1930-х годов как ответственную альтернативу гораздо более разрушительным радикалам, угрожающе шедшим слева от него. Стиль обоих мужчин — Льюиса даже больше, чем Рузвельта — заключался в риторическом экстремизме, но в проведении решительно умеренной политики. Оба считали, что если мирные перемены окажутся невозможными, то насильственная революция станет неизбежной. «Американский труд, — заявил Льюис в сенатском комитете в 1933 году, — стоит между алчностью баронов-разбойников и похотливой яростью коммунистов, которые огнём и мечом уничтожат наши традиции и наши институты». [513]

Льюис родился в семье валлийских иммигрантов в шахтерском городке штата Айова в 1880 году. В юности он последовал за отцом и братьями в шахты, на собственном опыте узнав, каково это — спускаться в земные недра с первыми лучами солнца и проводить все солнечные часы, ковыряясь в угольном забое, освещенном лишь слабым лучом налобного фонаря. Молодой Льюис также некоторое время управлял оперным театром в Лукасе, штат Айова, и иногда выступал на его сцене. Предположительно, именно там он начал создавать свою экстравагантно-театральную личность, которая к 1930-м годам представляла собой тщательно выверенный образец перформанса. «Моя профессия — быть людоедом», — сказал он однажды. «Так я прокладываю себе дорогу». По оценке Фрэнсис Перкинс, его хмурый вид стоил миллион долларов. [514] Его звенящий голос мог потрясти зрительный зал или омыть толпу на открытом воздухе без помощи электрического усиления. Он культивировал грандиозный, рококо стиль речи, изобилующий заимствованиями из Библии и Барда, не говоря уже о сложных синтаксических вышивках его собственного искусного изобретения. Его эго простиралось так же далеко, как волнистые кукурузные поля Айовы времен его юности, и он не приносил никаких извинений за своё непрекращающееся самовосхваление. «Тот, кто не зубит свой рог, — заявлял он в своём фирменном жаргоне, — тот и не будет зубоскалить». [515]

Льюис мог быть предметом восхищения карикатуристов, но он был смертельно серьёзным, исключительно практичным и необычайно эффективным рабочим лидером — или, как он предпочитал думать о себе, «руководителем». Никто не вписал свой след более глубоко и ярко в анналы истории труда 1930-х годов. Как никто другой, Льюис понимал, что своеобразное созвездие политических и экономических условий в середине 1930-х годов предоставило американскому труду уникальную возможность. Он был полон желания воспользоваться ею.

Льюис использовал возможности, предоставленные NRA, чтобы в 1933 году утроить членство в своём профсоюзе United Mine Workers (UMW). Затем он надеялся использовать UMW, с её огромной казной и кадрами опытных организаторов, в качестве движущей силы для процесса объединения в профсоюзы в других отраслях, особенно в сталелитейной и автомобильной. Но сначала ему нужно было убедить головную организацию UMW, AFL, отказаться от традиционной практики организации квалифицированных ремесленников по гильдиям и вместо этого взяться за непривычную задачу организации неквалифицированных рабочих на общеотраслевой основе. Он столкнулся с серьёзным сопротивлением.

Многие из самодовольных принцев AFL рассматривали планы Льюиса в отношении промышленного профсоюза с отвращением, граничащим с ужасом. Они вспоминали обстоятельства зарождения AFL в бурные 1880-е годы, когда Сэмюэл Гомперс вывел горстку профсоюзных деятелей из Рыцарей труда. Целью Гомперса было защитить экономические интересы «аристократов американского труда», таких как квалифицированные плотники, машинисты и паромеханики, отделив их от недифференцированной массы рабочих, которую рыцари безуспешно пытались объединить. За полвека, прошедшие с тех пор, как Гомперс покинул «Рыцарей», AFL добилась хороших результатов для своих элитных и исключающих гильдий, хотя их члены никогда не составляли более 10 процентов американских рабочих. Однако именно исключительность федерации, согласно её собственным каноническим доктринам, объясняла её успех. Массы неквалифицированных фабричных рабочих, которых Льюис теперь предлагал сопроводить на борт ковчега труда, вызывали в воображении видения возвращения к широко инклюзивной, ветхой организации «Рыцарей», которую большинство лидеров AFL считали безнадежно утопичной и совершенно неэффективной в качестве гаранта интересов труда.

На карту было поставлено нечто большее, чем чисто экономические привилегии рабочей аристократии. За заметными исключениями, такими как еврейские работники швейной промышленности, профсоюзы AFL, как правило, состояли из выходцев из Англии, Ирландии и Германии. Их предки обосновались в стране к концу XIX века или раньше. С другой стороны, ряды неквалифицированных рабочих были непропорционально многочисленны за счет огромных волн «новых» иммигрантов из Южной и Восточной Европы, которые высадились на американских берегах в течение трех десятилетий после основания AFL. Президент «Тимстера» Дэн Тобин с усмешкой называл этих иммигрантов последнего времени «мусором у дверей профсоюза». Подобный этнический антагонизм в сочетании с различными экономическими интересами, разделявшими квалифицированных и неквалифицированных рабочих, создал зияющие культурные и политические пропасти, которые сильно раскололи американский рабочий класс. Многие из вождей старой линии AFL не стали бы общаться с этнически экзотическими, немытыми люмпенами, которых Льюис теперь надеялся мобилизовать. «Моя жена всегда может определить по запаху моей одежды, с какими иностранцами я общался», — презрительно заметил один организатор AFL. [516]