Чтение онлайн

Для критиков материальных процессуальных норм Типальдо стал последним оскорблением. Судья Стоун выразил своё несогласие с необычной энергией. «Есть мрачная ирония, — писал он, — в том, чтобы говорить о свободе договора тех, кто в силу своей экономической необходимости предоставляет свои услуги за меньшую сумму, чем требуется для поддержания тела и души». В частном порядке Стоун писал своей сестре, что решение по делу Типальдо стало кульминацией «одного из самых катастрофических» периодов в истории Суда. «„Типальдо“ — это решение, принятое при раздельном голосовании, согласно которому штат не имеет права регулировать минимальную заработную плату для женщин. Поскольку на прошлой неделе суд заявил, что это не может быть сделано национальным правительством, поскольку вопрос носит местный характер, а теперь утверждается, что это не может быть сделано местными органами власти, хотя это и местный вопрос, мы, похоже, завязали дядю Сэма в тугой узел». Рузвельт, в свою очередь, язвительно заметил, что решением по делу Типальдо суд для всех практических целей обозначил «ничейную землю, где не может функционировать ни одно правительство — ни штата, ни федеральное». [561]

В 1936 году в Конгресс было внесено более ста законопроектов, направленных на изменение баланса полномочий между законодательной и судебной ветвями власти, что стало отражением растущего разочарования в связи с упорной приверженностью Суда к судебной нуллификации. После Типальдо даже Герберт Гувер призвал внести поправку в Конституцию, чтобы вернуть штатам «власть, которой, как они думали, они уже обладают», а республиканская платформа 1936 года решительно выступила за принятие такой поправки. [562]

На этом фоне обострение Франклина Рузвельта в связи с судебной обструкцией не было ни необоснованным, ни исключительным. Не было оно и скоропалительным. Уже в ноябре 1935 года Гарольд Икес записал в своём дневнике: «Очевидно, что президент думает о том, что практически все законопроекты „Нового курса“ будут признаны Верховным судом неконституционными. Это будет означать, что все, что сделала эта администрация, будет признано недействительным». [563] На протяжении 1935 и 1936 годов юристы Министерства юстиции по настоянию Рузвельта пытались разработать конституционную поправку, которая ограничила бы власть Суда. Но они тщетно бились над гротескно громоздкой формулой, которая наделяла бы Суд явными полномочиями по пересмотру судебных решений, но при этом предусматривала, после промежуточных выборов, отмену законодательным органом выводов суда о неконституционности — своего рода косвенный народный референдум, сконструированный Рубом Голдбергом. К началу 1937 года два года усилий не привели к созданию приемлемого проекта.

Процесс внесения поправок был в любом случае непростым: он требовал одобрения двумя третями голосов в каждой палате Конгресса и ратификации тремя четвертями штатов. Кроме того, он отнимал много времени. Пример поправки, запрещающей детский труд, впервые одобренной Конгрессом в 1924 году, но так и не принятой необходимым числом штатов тринадцать лет спустя, сильно повлиял на мысли президента. Время, понимал Рузвельт, имело решающее значение. К концу 1936 года на рассмотрении суда уже находились дела, проверяющие действительность Национального закона о трудовых отношениях, Закона о социальном обеспечении и целого ряда законов штатов о минимальной заработной плате и компенсации по безработице. Если ничего не предпринять, новый год мог принести конституционный Армагеддон. На появилась явная вероятность того, что, когда Суд соберется в январе, весь «Новый курс» будет отменен путем массового судебного уничтожения — горько-ироничное продолжение победы Рузвельта на выборах 1936 года. Рузвельт был по понятным причинам потрясен такой перспективой. «Когда я уйду в частную жизнь 20 января 1941 года, — сказал он, драматически раскрывая свою собственную оценку серьезности надвигающегося кризиса, — я не хочу оставить страну в том состоянии, в котором Бьюкенен оставил её Линкольну». [564]

ПОЭТОМУ НЕУДИВИТЕЛЬНО, что Рузвельт последовал предложению генерального прокурора Каммингса «избавиться от нынешнего состава Верховного суда». Учитывая продолжавшуюся десятилетиями агитацию против «судейского верховенства» и среди множества предлагавшихся в то время нострумов для судебной реформы, план, который Рузвельт выдвинул 5 февраля, выделялся не своей смелостью, а мягкостью. Он не определял никакой новой конституционной роли для Суда и, таким образом, оставлял нетронутой проверенную временем систему сдержек и противовесов. Он не предлагал в буквальном смысле «избавиться» от действующих судей Суда, а лишь просил расширить, на оговоренных условиях, штат Суда, причём просил это расширение в более широком контексте упорядочения всей федеральной судебной системы. План Рузвельта по созданию Суда не был необдуманной ошибкой. Это был просчитанный и небезосновательный риск. Он ставил скромный вызов традициям независимой судебной власти против перспективы полного уничтожения судебной системы в рамках «Нового курса».

Но Рузвельт сильно недооценил силу народной преданности традиционной роли Суда. Он также допустил серьёзный просчет в выборе тактики и времени. С самого момента обнародования его план создания Суда разбудил гнездо фурий, чья разрушительная сила быстро разрослась до потрясающих масштабов, которые президент не мог контролировать.

То, что президент назвал судебной реформой, целая армия критиков яростно раскритиковала, назвав «заполнением суда». «Если американский народ примет эту последнюю дерзость президента, не подняв крика до небес, он перестал ревновать о своих свободах и созрел для гибели», — писала обозреватель Дороти Томпсон. В общественном сознании укоренилось фатальное различие между планом Суда, современными сидячими забастовками и ролью президента в каждой из них. Каким-то образом Рузвельт умудрялся восприниматься и как признанный виновник одного оскорбления традиционных представлений о конституционном порядке (нападая на Суд), и как снисходительный покровитель другого (храня молчание по поводу сидячих забастовок). Американцы в подавляющем большинстве случаев заявляли в опросах, что не одобряют участников сидячих забастовок. До конца 1937 года 45% респондентов одного из опросов Гэллапа считали администрацию «слишком дружелюбной» по отношению к рабочим. [565]

Не помогло и то, что всего за несколько недель до своего послания Суду Рузвельт обратился к Конгрессу с просьбой принять закон о реорганизации исполнительной власти. Законопроект о реорганизации исполнительной власти был разумным предложением, включающим рекомендации независимых экспертов по приведению федеральной исполнительной власти в соответствие с принципами современной науки управления. Но в компании с законопроектом о судебной реформе он открыл Рузвельта для обвинений в стремлении к «диктатуре» путем ослабления других ветвей власти и усиления власти президента. Зловеще то, что опрос Гэллапа, проведенный в течение нескольких недель сразу после обнародования «бомбового» послания Суду — когда ярость по поводу «сидячих забастовок» достигла своего пика, — показал, что солидное большинство (53%) высказалось против предложения президента о Суде. [566]

Казалось, Рузвельта покинули политические музы, которые так уверенно направляли его на протяжении всей карьеры. Он безотчетно усугубил свои и без того многочисленные ошибки, до последней минуты окутав свои намерения тайной и лишив себя незаменимой поддержки конгресса, которая могла бы прийти с ощущением участия законодателей в разработке плана. Впервые лидеры Конгресса услышали о плане Суда утром 5 февраля, когда Рузвельт провел для них формальный брифинг в Белом доме за несколько часов до того, как его специальное послание было отправлено на Капитолийский холм. Сенатор от штата Кентукки Альбен У. Баркли, обычно убежденный сторонник Рузвельта, позже вспоминал, что в данном случае Рузвельт был «плохим квотербеком. Он не подавал нам сигналы заранее». В машине вице-президента Гарнера, направлявшейся обратно в Капитолий, председатель судебного комитета Палаты представителей Хэттон Самнерс из Техаса обратился к остальным. «Парни, — сказал он, — вот где я получаю деньги». Когда в тот же день законопроект был зачитан в Сенате, Гарнер стоял в холле, демонстративно зажав нос и оттопырив большой палец. [567] Через несколько недель, испытывая отвращение как к молчанию Рузвельта по поводу сидячих забастовок, так и к законопроекту о Верховном суде, Гарнер отправился в длительный отпуск в Техас. Его уход лишил Рузвельта важнейшего лидерства в Конгрессе, где Гарнер долгое время был представителем, а теперь занимал пост председателя Сената. «Сейчас самое подходящее время для того, чтобы спрыгнуть с корабля… Какого черта Джеку понадобилось уходить в такое время?» недоумевал Рузвельт в разговоре с Джимом Фарли. «Я не думаю, что президент когда-либо простил Гарнера», — заключил Фарли. [568]

Самнерс и Гарнер были не единственными перебежчиками. Многие южные демократы отказались от президента, опасаясь, что более либеральный Суд может открыть дверь для второй Реконструкции, которая бросит вызов господству белой расы. Возможно, Рузвельт предвидел подобное отступление, но, к его огорчению, его предложение о реформе суда также оттолкнуло многих из его прежде надежных прогрессивных союзников, таких как сенатор от Монтаны Бертон Уилер. Хотя они и разделяли разочарование Рузвельта консерватизмом нынешнего состава суда, они принципиально возражали против любого компромисса в отношении независимости судебной власти. К удивлению президента, многие либералы-демократы также горячо осудили план Рузвельта. Среди них был и губернатор-демократ Нью-Йорка Герберт Леман, которого Рузвельт однажды назвал «моей сильной правой рукой». «На прошлой неделе», — сообщил один из новостных журналов, когда Леман объявил о своём несогласии с планом Суда, — «сильная правая рука нанесла Рузвельту сотрясающий удар между глаз». Что касается Уилера, то он стал главным противником плана Суда в Сенате. Во время «истерии Первой мировой войны», — с некоторой гиперболизацией утверждал Уилер, — «я видел, как людей вздергивали на дыбу. Только федеральные суды устояли, и Верховный суд лучше всех». Республиканцы сохраняли спокойствие, тихо смакуя братоубийство демократов. [569]

Уилер организовал блестящую серию ответных мер на предложение президента. Он подготовил потрясающе убедительное письмо от председателя Верховного суда Хьюза, почтенного бородатого человека с невозмутимым достоинством и объекта культового народного почитания как воплощенного духа законов. Хьюз убедительно опроверг сомнительные утверждения Рузвельта о неэффективности судебной системы. В ответ на предложение президента расширить судейский корпус Хьюз выступил с магическим обличением: «Больше судей для слушания, больше судей для совещания, больше судей для обсуждения, больше судей для убеждения и принятия решений», — сказал Хьюз, — вряд ли это формула для более быстрого судебного разбирательства. [570]

К началу марта Рузвельт отказался от аргументов о неэффективности и старческом маразме и начал приводить свои доводы, опираясь на философию судопроизводства, что, вероятно, было бы лучше сделать с самого начала. К этому времени было уже слишком поздно. Изворотливость президента и реакция, которую рефлекторно вызвало его первоначальное послание, поставили историю с реформой суда в такие рамки, из которых было невозможно выбраться: Рузвельт стремился к диктаторской власти, обвиняли его критики, возможно, не для себя, но так, чтобы будущий президент мог легко злоупотребить. Как сказал Уилер в своём радиообращении: «Создайте сейчас политический суд, который будет повторять идеи исполнительной власти, и вы создадите оружие; оружие, которое в руках другого президента может… разрушить те гарантии свободы, которые написаны кровью ваших предков». [571]